– Вот, – сказала она, отступая назад и протягивая мне зеркальце для макияжа.
Моё отражение было, по большей части, отвратительным: кожа бледная, какой я её не видела годами (обычно я проводила так много времени на улице, что приобрела постоянный загар), под глазами багровые мешки, волосы вьющиеся и немытые, на макушке всё сбилось в кучу, а губы сухие и потрескавшиеся.
И всё же, надев чокер, который идеально скрывал рубины, я почувствовала себя красивой. Не тёмным лесом, как Элис, но, может быть, особенно вкусным ультра-тёмным сортом ежевики, которая разливается сладостью, когда её пробуешь на вкус.
– Спасибо, – пробормотала я хриплым от волнения голосом, которому не могла дать названия.
Однако по мере того, как шли дни, я больше не могла отрицать, что в Элис снова что-то изменилось. Её разорванная завеса (что бы это ни значило) становилась проблемой.
Однажды утром в начале декабря мы с ней и Хафсой сидели за большим столом в библиотеке и работали над домашкой. В библиотеке было больше народу, чем раньше, поскольку по большинству курсов в конце семестра нужно сдавать эссе. Все шелестели бумагой, листали страницы, откашливались и тихо перешёптывались. Помещение было украшено к Рождеству, в центре первого этажа стояла огромная ель. Её украсили тёплыми белыми гирляндами, красными и золотыми безделушками и стеклянными снежинками, а золотой ангел на верхушке держал книгу. Угрюмая библиотекарша Кейт Фезеринг со жгучей ненавистью посматривала на него примерно каждые 30 секунд.
Я заставляла свой мутный взгляд сосредоточиться на отрывке из "
– Хафса… – пробормотала Элис, глядя на её плеер с нескрываемым раздражением. По тембру голоса я поняла, что это говорит тьма. Но что я могла сделать, когда вокруг столько народу? – Хафса… – слово бурлило злобной энергией.
В то время как большинство просто толкнуло бы шумного соседа локтем, чтобы привлечь его внимание, Элис полезла в свой чёрный кожаный пенал, достала математический циркуль с острым золотым наконечником и воткнула его Хафсе прямо в предплечье.
Хафса отскочила назад и зашипела от боли, чёрные как сланец глаза вспыхнули яростью. Она сорвала с головы наушники. Циркуль с грохотом упал на пол.
– Какого хрена, Элис! – она оттянула рукав, но там было лишь небольшое пятно крови; её джемпер не дал игле войти на полную длину.
Элис смотрела на свою руку так, словно та каким-то фундаментальным образом предала её.
На следующий день она вернулась из внезапной поездки в город с небольшим предметом, завёрнутым в коричневую почтовую бумагу.
– Что это? – спросила я, морщась и садясь на кровати.
Последствия травмы уже стали доставать. Мне хотелось бегать по грязному полю, отбивать мячи клюшкой. Впервые в жизни я проявляла то, что некоторые назвали бы "раздражение".
Глаза Элис сверкнули, но не весельем; в них был зловещий блеск, подчёркнутый более чёрным, чем обычно, карандашом для век.
– Нож, – спокойно ответила она.
– Что? – я чуть не взвизгнула.
– Нож, – повторила она, разворачивая коричневую бумагу, чтобы показать гладкий перочинный нож из оливкового дерева с выгравированными курсивом инициалами "Э.K.В." – Мне его сделали на заказ, ведь я люблю выпендриваться.
– Зачем тебе нож? – спросила я. Беспокойство тёрлось об меня, как выгнувшая спину чёрная кошка.
Я надеялась, что ответом будет что-нибудь невинное, от чего легче отмахнуться – может быть, потому что она завидует моему ножику или потому что хочет защититься от разгуливающего на свободе убийцы. Но вместо этого она просто скривила губы и сказала:
– Убью этим Кейт Фезеринг.
– Библиотекаршу? – у меня внутри всё сжалось. – Я...
Небрежное пожатие плечами:
– Она на меня косо смотрит.
– Она на всех так смотрит! – сказала я, стараясь говорить настойчиво. – Наверное, у неё такое лицо!
– Так ты согласна, что с ней нужно разобраться? – спокойно спросила Элис и злодейски приподняла брови.
Такое поведение, мягкое и сдержанное, было почему-то намного хуже, чем чудовищный голос при преображении. Вместо дикой и отчаявшейся девушки передо мной стоял холодный и расчётливый убийца.
Я поняла, что действовать нужно решительно и прямо сейчас.
Каждую ночь после поездки на маяк я смотрела на Северную башню из окна общаги. Каждый вечер декан Мордью приходила всего за несколько минут до полуночи и направлялась внутрь.
Только теперь я поняла, что это не просто обход. Она оставалась в башне несколько часов и обычно уходила около 03:00.
Была ли она там в ночь смерти Поппи?
Даже если она ни в чём не виновата, она должна была что-то видеть. И всё же полиция была почти уверена, что это самоубийство.