В ночь после того, как Лотти украла запасной ключ Мордью, мы решили не терять времени. Всё происходило в спешке, даже слишком поспешно, но превращения всё больше и больше причиняли нам с Хафсой боль, сковывая каждый дюйм тела судорогами и спазмами, как будто с нас раскалённой вилкой сдирали кожу с мышц, а мышцы – с костей. Как будто отделение нашей доброй части души от тьмы отнимало у нас всё больше и больше сил и энергии. Мы ходили измотанными и задыхающимися, неспособными ни на что, кроме как беспокойно спать весь последующий день. Мысль, что придётся вечно жить с этим страхом и болью, была настолько ошеломляющей, что у мозга не получалось задуматься над чем-то ещё дольше нескольких секунд за раз.
Я также была горько разочарован тем, что последний флакон эликсира не залатал рваную дыру, которую я каким-то образом пробила на хоккейном матче в собственной завесе. Добрые, нежные инстинкты по-прежнему остались – мне хотелось протянуть руку и заправить выбившуюся прядь волос Лотти за ухо или приготовить ей один из своих любимых коктейлей с виски, – но они подавлялись холодными, жестокими мыслями, как корни деревьев ломают гладкий асфальт. Я расхаживала по кампусу в сопровождении холодного, спокойного голоса, который твердил: "Ты могла бы убить их. Ты могла бы убить их всех, и это было бы потрясающе".
Больше не было разделения между мной и злобным убийцей по ту сторону преображения. Я ловила себя на том, что замышляю убийство Кейт Фезеринг с таким безразличием, что меня пробрало холодом до глубины души – как будто я планировала вечеринку по случаю дня рождения, а не покушение. Хуже того, я нутром чуяла, что не могу остановиться. Приходилось положиться на Лотти, чтобы она держала меня в узде, иначе вскоре на моих руках будет кровь.
Вечером, когда мы решили реализовать наш план, была пятница, и кампус Карвелла наполнился ароматом глинтвейна, древесного дыма и гвоздики. У темноты были мягкие грани, размытые волшебными огоньками и мишурой, рождественскими гимнами и плюшевыми пальтишками. Летучие мыши кружили и пикировали среди ветвей теперь уже голых деревьев. Коконы бабочек аккуратными рядами свисали с кривой ветки старого ясеня, и я поймала себя на мысли, что задаюсь вопросом, сколько флаконов ритуального эликсира я могла бы из них приготовить.
Кровожадный голос, засевший во мне, мысленно отметил все возможные виды оружия: потрескивающий огонь и острые металлические шампуры, болтающиеся шотландские шарфы и аккуратный маленький перочинный нож, который я купила и сделала гравировку. В тот вечер он лежал у меня во внутреннем кармане пальто, прижатый к груди вместе с аварийным флаконом, куда мы уже добавили кровь Лотти. Она разрешила мне носить оружие на случай, если что-то пойдёт не так и мы окажемся в реальной опасности, но оглядывала меня каждые 30 секунд, чтобы убедиться, что я не пытаюсь его вытащить.
Было около 21:00, и ночной охранник только что сменил дневного. Двое мужчин выглядели почти одинаково – среднего роста, с густыми каштановыми и седыми бородками и коренастым телосложением. Они обменялись несколькими приглушёнными словами, которые мы не могли разобрать с нашего подоконника.
Довольно скоро пришло время приводить план в действие.
Я первой покинула Уиллоувуд, обошла всё здание и спряталась за ближайшим к охраннику углом. Лотти и Хафса будут выполнять первую часть плана. Мне лишь нужно наблюдать, слушать и стоять поближе, чтобы подбежать к двери, когда охранник сбежит со своего поста. Я крепко сжимала ключ от башни, и истёртая временем латунь стала горячей на ощупь.
Следующими из главного входа Уиллоувуда вышли Лотти и Хафса, увлечённые притворным спором, и медленно направились в противоположную сторону от того места, где я стояла. Я скинула ботинки, поморщившись, когда подошвы ног коснулись ледяных булыжников, но было важно, чтобы я бесшумно проскользнула к запертой двери.
– Лотти, пожалуйста, я не хотела, – притворно взмолилась Хафса, и её голос приобрёл плаксивые нотки, которых я никогда раньше от неё не слышала.
– Как ты вообще могла? – Лотти почти кричала. – Да пошла ты! Просто... пошла ты нахуй, Хафса!
Я выглянула из-за угла. Охранник действительно следил за ними взглядом, хотя, казалось, изо всех сил старался этого не показывать.
Сердце громко билось сквозь атласную рубашку. Что будет, если меня поймают? Будет ли отстранение от занятий лучше или хуже того, что нам приходилось терпеть каждый раз, когда мы исполняли ритуал?
Я старалась не думать о том, что если нас исключат, мы, возможно, никогда не сможем отыграть ритуал назад и останемся навсегда обречены на это мрачное полусуществование.
Как мне потом объяснять родным, что со мной происходит?
– Прости меня, пожалуйста… – застонала Хафса, слова дрожали от притворных слёз.
Надо отдать ей должное, актриса из неё хоть куда.