– Или самоубийства, – тихо сказала Мордью. – Джейни сбросилась сама. Это единственное, что я помню. Она убила своего парня Сэма, когда заблудилась в беспросветной тьме. Чувство вины съедало её заживо. Что касается Дон и Фионы... никто из нас не может вспомнить. К тому времени, как они погибли, тьма в значительной степени поглотила нас всех. Может быть, они сбросились сами. Может быть, их столкнули. Мы не знаем.
– Их тела были растерзаны, – прошептала я. – Дон и Фиона – перерезанные глотки и проткнутые животы, следы когтей на руках...
Мордью и Фезеринг ничего не сказали. Я похолодела до костей.
Я сижу в закрытой комнате с возможными убийцами.
Хуже того, я им сочувствую.
– Что произошло, когда Карвелл закрылся?
– Мы тайно обретались здесь десять лет, – Фезеринг поморщилась – Мы отдалились от семей, друзей, от тех, кого любили.
Наблюдая, как Мордью прижимает ладони к глазам, я вдруг не смогла поверить, что никогда не замечала того невыносимого горя, которое обе несли на плечах. Казалось, горе переполняло их, давило на плечи и грудь, оттягивало уголки рта вниз, затуманивало зрачки, как туман над Северным морем.
Все погибли из-за ритуала сестры Марии. И вскоре я тоже погибну.
Сидя на подоконнике, я переполнялась жёлчью, глядя, как Мордью входит в Северную башню вслед за Элис.
Было ещё рано, чуть за 22:00. Неужели охранник заподозрил, что в башню кто-то проник и предупредил декана?
Мне вдруг захотелось быть там вместо Элис. От мысли, что с Элис что-то случится, меня выворачивало наизнанку.
Что если я увижу, как она падает навстречу смерти, как рыжие волосы взметаются у неё за спиной, как раздаётся тошнотворный хруст удара о землю, как эти льдисто-голубые глаза гаснут навсегда?
Гнев начал закипать в самой глубине груди. Именно мир, в котором мы живём, в конечном итоге привёл её сюда. Именно это в первую очередь подтолкнуло её к ритуалу. Мир, в котором все считают, что женщине злиться нельзя, что гнев нужно изгнать или вырезать любой подвернувшейся под руку тёмной силой.
Вместо того, чтобы бежать от него, я поддалась гневу, почувствовала, как его праведные объятия приветствуют меня.
Ярость бурлила во мне, пока не поглотила всё остальное. Я смутно ощутила, как что-то борется у меня под рёбрами, в уголках лёгких, в пульсирующих предсердиях.
Затем в горле внезапно образовался жгучий комок.
Ослепительным светом меня отбросило обратно в комнату.
Боль в черепе была столь сильной, что я подумала, будто меня подстрелили.
На мгновение всё вокруг из раскалённо-белого превратилось в абсолютную черноту, и в тот момент я была уверена, что умерла.
Но медленно-медленно глаза раскрылись, как крылья мотылька, выпархивающего из кокона, новые, яркие и странные.
Когда комната обрела мягкую фокусировку, я поняла, что я больше не в общежитии.
Я в Обсерватории.
Это тёмное, холодное и пустое помещение с каменным полом на самом верху Северной башни, с открытыми готическими арками по окружности. Звёзды в небе за окном ярче, чем я когда-либо их видела – кружащиеся серебристо-белые брызги на чёрном полотне. В монастыре тихо, как в склепе, если бы не звуки близлежащего леса.
Я сразу поняла, что сейчас не 1990-е, а 1890-е годы.
И я не Шарлотта Фицвильям.
Проблески из другой жизни, которые месяцами преследовали меня в снах, больше не были картинками при щелчке затвора, а богатые, насыщенные воспоминания, в которых я могла плавать, как в озере.
Покрытые возрастными пятнами руки – мои собственные руки – освещают рукопись об одержимости дьяволом, рисуют маленького демона, скрывающегося за заголовком главы, выведенной крошечной кисточкой и сильно пахнущими маслами. Тайком читая её за работой, я узнавала признаки этого демона в себе.
Считать себя одержимым.
Вести порочную жизнь.
Не соблюдать правил поведения в обществе.
Произносить непристойности и богохульства.
Делать ужасные и пугающие гримасы на лице.
Чувствовать усталость от жизни.
Быть неконтролируемым и жестоким.
Я узнала о ритуале очищения души из той же рукописи. Я искала ингредиенты для настойки повсюду: брала черенки и сажала всё на одной лесной поляне для удобства. Я взяла кровь с бинтов сестры Элизабет, когда та споткнулась и упала на неровной булыжной мостовой. Затем я провела ритуал – временное облегчение, окончательное избавление, волчья дикость в сердце.
Рывком невидимого лассо мои воспоминания отбросило ещё дальше. Несколькими годами ранее маленькая девочка Мария получает пощёчину от отца за незначительную неосторожность и поэтому влепила ему пощёчину в ответ.
Наказание: я держу ладонь над пламенем свечи, гнев бурлит у меня внутри.
Возмездие: я сожгла дотла его кабинет и полдома.
В 12 лет меня отправили в монастырь.