Общество девушек без души полностью

– Могли бы попросить, чтобы вас посадили в камеры-одиночки, – огрызнулась я, изо всех сил стараясь не выдать презрения в голосе.

– Без настойки это будет вечное страдание, – она отчаянно замотала головой. – Ты хоть представляешь себе, что такое испытывать изо дня в день боль, от которой нет спасения, нет способа покончить с ней навсегда? Это как в Чистилище попасть. Этим Поппи всё равно не вернуть.

– Но вы сказали Лотти, что тут повсюду камеры слежения, – в отчаянии сказала я. – Наверняка полиция видела всё это на видеозаписи.

Мордью посмотрела на меня почти с сочувствием, и меня осенило.

– Тут никогда не было камер, – я ущипнула себя за переносицу. У меня в голове всплыло кое-что ещё, о чем Лотти рассказала мне всего пару недель назад. – Но полиция нашла предсмертную записку в общежитии Поппи, – я стиснула зубы. – Её напечатали на машинке.

– Это я её подложила, – Мордью поморщилась. – Из студенческого досье я узнала, что она давно страдает депрессией.

Я почувствовала, как губы сами скривились от отвращения:

– Как вы с этим живёте?

– Рано или поздно мы всё равно попадём в тюрьму, – сказала Фезеринг мягким тоном, не вязавшимся с её суровой внешностью. – Но сначала нам нужно заново восстановить наши души. И для этого нам нужна ты.

Мы с Хафсой встретились с Элис на "Трибуне". Она рассказала о том, что произошло в Северной башне. Я с ужасом слушала её рассказ об "Обществе девушек без души"; чёрная смола сочилась у меня между рёбер и оседала вокруг лёгких.

Я оказалась права. Карвелл прогнил насквозь.

Насколько глубоко проникла эта гниль, ещё предстояло выяснить.

– Так ты не знаешь, кто оставил книгу в библиотеке, чтобы мы её нашли? – спросила Хафса.

Её глаза были розовыми и сияли, она потягивала лимонад.

Элис поджала губы и посмотрела на меня с чем-то вроде подозрения:

– Вообще-то, я подумала, что это могла быть сестра Мария? – она с трудом сглотнула, в горле у неё образовался заметный комок. – Я имею в виду, через Лотти.

На долю секунды у меня внутри всё сжалось, но потом я поняла, что время не совпадает.

– Нет, – я яростно помотала головой. – Ты сказала, что нашла книгу в конце сентября, но первый рубин появился у меня в горле только первого октября.

– Но ты и раньше ходила во сне, – Элис была бледнее, чем я когда-либо её видела.

Сердце сжалось, я снова помотала головой, на этот раз настойчивее:

– И как бы мне это удалось? Как бы я попала в библиотеку в состоянии сонного транса так, чтобы Фезеринг этого не заметила? Ты сама говоришь, что она всегда там.

Плечи Элис, казалось, немного расслабились, когда она поняла, что это не могла быть я. Как будто я была её последним убежищем, и она была на грани того, чтобы потерять его. Она ещё крепче сжала нож, вонзив острие в край деревянного стола.

– Мордью и Фезеринг... они похожи на пустую скорлупу. Их поглощают собственные боль и страх. Я только что заглянула в собственное будущее, и я... не могу. Не могу допустить, чтобы моя жизнь закончилась так же.

Мне показалось немного странным, что девочки опечалены именно этим – тем, что Мордью и Фезеринг приходится запираться на ночь, – а не немыслимым рассказом о том, что Поппи растерзала и убила декан университета. Я была потрясена до глубины души, узнав, что Джейни убила Сэма, а затем и себя, не говоря уже о туманных, жестоких обстоятельствах смерти Дон и Фионы. И всё же казалось, что Элис и Хафса не обращали внимания на убийства, будто это второстепенные детали, а разыгрывали из себя жертв.

С другой стороны, они не были одержимы убийствами в Северной башне, как я. Они по-прежнему зациклены на том, что их, вероятно, постигнет та же участь, если они не найдут способ обратить вспять этот адский ритуал.

Но я по-прежнему подозревала, что за всем этим кроется нечто большее. Мы что-то упускаем из виду.

Последние 10 минут я молчала, слушала и строила теории. Я ещё не рассказала Элис и Хафсе, что произошло во время моего астрального визита в Обсерваторию, и не показала яркую полосу красных рубинов под чокером. Не то чтобы мне было стыдно или неудобно, или даже я сомневалась, что они мне поверят. Я знала, что они поверят. Скорее, я хотела, чтобы все кусочки головоломки сдвинулись с места и ещё немного осели в сознании, прежде чем я предложу их для препарирования.

Я чувствовала себя на грани понимания, как будто тёмное пятно на среднем расстоянии вот-вот должно было внезапно стать чётким. Я увеличивала масштаб, рассматривая не только отдельную ветку или дерево, но и лес в целом.

Погружаясь во глубины своего разума, я сложила пальцы домиком на коленях. Тёплая, звенящая "Трибуна" отошла на задний план, исчезнув где-то за туманными скалами. На периферии моей памяти было что-то, что казалось первостепенным для всего этого, и я оставалась мысленно неподвижной в надежде вытащить это наружу – или уменьшить масштаб настолько, чтобы всё разглядеть.

Когда я приходила в себя после падения сестры Марии, разум зацепился за некоторые детали, перебирая всё, что она мне показала. Вот что она думала о своём предстоящем экзорцизме: