За несколько минут отдыха ручьи горячего пота на теле Клэя превратились в ледяные реки. И тут же высохли, став липкими и жесткими, застывшим клейстером покрыв его натруженные мышцы. Мурашки побежали по коже. Кости по всему телу застучали друг об друга. Даже пуховая куртка, которую он натянул, не заставила его перестать дрожать. Он откусил от батончика «Clif», губчатая текстура которого стала какой-то прогорклой, да и сам он отдавал горечью, и с отвращением отбросил.
«На хрен это все». Охваченный любопытством, он откупорил бутылку и принюхался, отшатнувшись, когда едкий запах ударил в нос. В бутылке обязательно должен был быть самогон. В Кентукки в годы сухого закона самогон варили под каждым кустом.
Он сейчас должен был смотреть, как Дилан карабкается по скале (рядом Сильвия строчила бы свои заметки), а не дрожать в одиночестве в этой темнице из деревьев, часами выбиваясь из сил только ради того, чтобы вернуться к машине.
«Да пошло все на хрен». Он поднес бутылку к губам.
Он погонял во рту обжигающую жидкость и проглотил.
Плеть вьюнка, зацепившегося за него, так изогнулась рядом с его ногой, что стала похожа на голову змеи. И вдруг дернулась, как настоящая змея. Он поджал ноги, моргнул изо всех сил, и она стала обычной плетью вьюнка. Он постучал по ней носком ноги.
Прекрасно. Теперь у него еще и видения начались.
Обхватив себя руками, он попытался успокоить бьющую его дрожь. Это все из-за усталости. Должно быть из-за нее. Последние пару ночей он спал урывками – в перерывах между кошмарами и затаскиванием бесчувственного Люка на крутой холм. Не говоря уже о стрессе. Неудивительно, что он начал видеть всякое дерьмо. Вот и все.
В затылке заворочалась боль, предвестница грядущей мигрени. Он решил, что если съест остатки энергетического батончика, это ему поможет, и откусил еще один прогорклый кусочек. Еще один глоток того пойла может успокоить нервы.
И он заглушал застоявшуюся тишину собственным чавканьем и плеском самогона о зубы – эти звуки заполнили его череп – пока у него не заболели челюсти.
Внезапно звуки, которые он издавал, сменились треском чего-то плоского и гладкого по лесной подстилке. Заржала лошадь, звук был таким пронзительным и чуждым, что Клэй едва не выпрыгнул из собственной кожи.
Шум нарастал, становясь все разнообразнее: вопли младенцев, топот ног, скрип плохо закрепленного груза. Затем, перекрывая шум, вразнобой, какофонически зазвучал церковный гимн:
Футах в двадцати от него по размякшей от сырости тропе шли люди: женщины в старомодных хлопковых юбках, подолы все в грязи, в чепчиках, туго завязанных под подбородком. Запеленатые младенцы покачивались между деревянных колышков – ножек стульев? – которые торчали из огромных вьюков, привязанных к бокам лошадей. Малыши вопили каждый раз, когда их подбрасывало. Худые мальчики и мужчины шли за лошадьми пешком, некоторые босиком, с мозолистыми и покрытыми синяками ногами, обходя лошадиное дерьмо.
Даже если бы у Клэя не отвалилась челюсть от изумления и он окликнул бы их, в нарастающем шуме голосов его никто не услышал бы. Синапсы его мозга сработали все разом, посылая сигналы по всему телу, как будильник, разрушающий сон.
– Что за фигня? – прошептал он.
Он что, набредил себе целую толпу людей? Он зажмурился, и тер глаза до тех пор, пока под веками не расцвели белые пятна. Но когда он открыл их, видение никуда не делось.
Люди бодро продолжали петь гимн, счастливыми и громкими голосами:
Руки Клэя покрылись мурашками. На четвереньках он подкрался ближе к тропе, не обращая внимания на шипы, вонзающиеся в его ладони, на коварные щупальца ядовитого плюща, которые капали своим соком на складки его кожи. Бутылку он засунул за пояс, и она поблескивала у него на боку.
Один человек пел громче остальных, с большим чувством. Брюки на нем были безупречны, ни следа грязи, пятнавшей одежду всех остальных. На ботинках – блестящие пряжки. Остальные носили лохмотья, подолы обтрепаны, швы вот-вот разойдутся, локти и колени протерты, этот же человек, казалось, только что вышел от портного. Он держал потрепанную Библию в кожаном переплете, и упрашивал остальных петь громче.
– Пойте, во славу Божью, – кричал он. – Мы почти в земле обетованной!
Клэй прятался в деревьях, натянутый, как струна – словно бы стоит ему хоть пальцем пошевелить, как люди перепугаются насмерть и исчезнут.
