Лето принесло жару и засуху, а зима – такие продолжительные холода, что снега навалило по колено взрослому человеку, а в стволах замерзали соки, разрывая древесину и кору. Они отправились с преподобным по Лесной дороге и через дикий фронтир Кентукки в эту долину после того, как он заверил своих прихожан: это – сама земля обетованная, просто потому, что они хотели и могли получить ее. В течение нескольких месяцев местечко действительно казалось землей обетованной: под их ногами, покрытыми волдырями от многих миль ходьбы по каменистой грязи, через заболоченные старицы рек и заросшие ручьи – пышная зелень; крепкий дуб, который они повалили и построили хижины; много травы, чтобы пасти животных. Небольшой ручей, вытекавший из реки, огибал по краю долину – их новую обитель.
Но их земля обетованная испортилась.
По мере того, как снега наносило все больше, люди шептались друг с другом: Бог оставил их.
Все семена, которые они бросили в жирную почву, темные и блестящие, взойдя, стали горькими, другие высохли, превратившись в ломкие стебли, а иные дали плоды – но они гнили на лозах, за ночь превращаясь из едких и незрелых в перепревшую кашу. В попытке все-таки получить свежие, съедобные плоды они стали снимать их недозрелыми, и клали на подоконники и лавки, но по утрам людей будило жужжание мух и мошек над раскисшей, вонючей мякотью, расплывшейся по испорченной, гниющей древесине. Так что все плоды они ели горькими.
Теперь же ручей замерз весь, и для питья им приходилось растапливать снег в ведрах.
Даже пес Джеймса и Мэри испортился, стал злой, скалился и щелкал зубами. Когда ему удалось поймать в них что-то – детскую руку, – Джеймс наконец успокоил его. Он выманил собаку из хижины куском мяса и ткнул его ножом так, что пес немедленно испустил дух.
Ребенок все еще жил – они закутали его в несколько одеял и каждый час проверяли, не плачет ли он, прося молока Мэри (не так уже много у нее его было), или из-за таинственного недуга, того, который поразил и других детей, старших, тех, что пришли сюда по тропе вместе с родителями. Начиналось все с красных пятнышек, усеивающих кожу, а заканчивалось под маленьким деревянным крестом – для них на краю поселения отвели участок земли. К тому времени, когда пошел снег, импровизированное кладбище подкралось вплотную к хижинам. Теперь только кончики крестов торчали из высоких белых сугробов.
Солнечные зайчики, отражающиеся от свежевыпавшего снега, разбудили их, и они принялись за работу. Мэри набрала ведро снега и разожгла огонь в каменном камине, а Джеймс взял топор, чтобы отрубить кусок мяса у одного из тех, кто замерз насмерть – тела оставили храниться в снегу снаружи. Земля была слишком твердой, чтобы продолжать хоронить в ней, и ничего не оставалось, как добавлять мясо к уменьшающимся запасам, к собранному осенью горькому урожаю. Отрубая плоть от костей, разрывая топором ткань, покрывающую окоченевшую икру, он о своем соседе даже не думал.
Мэри заглянула под одеяло, где лежал младенец. Он плакал, прося ее молока, но молоко почти ушло. Пара капель – вот и все, что ей удалось выдавить из груди за последние несколько дней. Ее когда-то пухлый ребенок превратился в мешок с костями, и его хриплые крики и урчание в животе сверлили ей уши. Она не могла позволить ему страдать больше ни минуты. Даже если бы он как-то пережил эту зиму, его бы забрал тот же самый недуг, который отправил под землю всех остальных детей. Он никогда не покинет эту гнилую долину, это проклятое место, которое дьявол сделал ярким и прекрасным.
Она взяла с кровати подушку и прижала ее к маленькому тельцу. Его хрупкие, истощенные кости задергались под подушкой, но она крепко держа ее, пока крики не стихли и судороги не прекратились. Пока он, как и все остальное, не остыл. Она вытащила крошечное тельце из гнезда одеял и прижала к себе, убаюкивая, слезы катились по его голове, когда вернулся Джеймс, чье лицо и руки уже прихватил мороз.
– Господь призвал его обратно, – сказала Мэри.
Джеймс в ответ бросил на пол ногу, она упала с влажным шлепком, верхняя ее часть была покрыта льдом, хлопковое белье прилипло к коже. Что-то забурлило в нем при виде остывшего ребенка, что-то, сваренное из горьких плодов, которые произвела долина, что-то, что давно там настаивалось, что-то, что заставило его сжать рукоять топора.
И поднять его.
Все еще сжимая обмякшего младенца, Мэри добралась до двери и оказалась в сугробе, слякоть пропитала подол ее юбки, ухватила за лодыжки. Муж настиг ее, наступил на подол. Она плюхнулась вперед и исчезла в снегу, а он поднимал топор и опускал на ее плечо, на шею, куда попало, кромсал жену, пока ее кричащий рот не забило снегом, и белый, тот не пропитался темной, черной смолой, в которую превратилась ее кровь.
