Она бросила в него камень, рябь пошла по поверхности. Когда вода снова успокоилась, щупальца, разводы каких-то дерьмовых стоков, чем бы это ни было, оплели камень, как будто рассматривая его. Как будто они обладали собственными крохотными разумами. Дилан опустилась на колени, любопытство заставило податься к ручью всем телом – ее нос оказался в нескольких сантиметрах от пахнущей металлом воды, и она чуть не упала в нее головой вперед. Она успела удержаться в последний момент и вместо этого упала назад, прямо в мягкую грязь. В бедро ей уткнулось что-то тупое и твердое. Изогнутый кусок трубы, позеленевшая от коррозии медь, вся облепленная глиной. Если бы Дилан не упала на него, она бы приняла его за мох или лишайник.
Она отчистила грязь, глина прилипала к подушечкам пальцев. Ее взгляду предстало продолжение позеленевшей трубы. Змеевик соединялся с прямым куском трубы и посредством него – к ведру с крышкой. Ухватившись за трубку испачканными грязью пальцами, она вытащила ее. Что-то похожее на фиолетовые пальцы, на обмороженную плоть, законсервировавшуюся в земле, цеплялось за основание ведра. Это, наверное, еще одно странное растение. Вероятно, тот гриб, о котором упоминала Сильвия. Она представила, как выглядели бы пальцы Зеленых ботинок [3], если бы один из альпинистов на Эвересте рискнул подобраться к нему и снять с него оранжевую парку.
Дилан установила медную штуковину вертикально. Перед ней был старый перегонный куб.
– Откуда здесь эта хрень? – произнесла она вслух, голос ее задрожал в тишине. – Кто-то пытался здесь гнать, что ли?
В боку ведра зияла дыра, зазубренный металл торчал во все стороны, как острые кривые зубы. Дилан сунула туда палец, коснувшись влажной внутренней стенки. Оттерла палец от грязи и поднесла его к носу. Острый запах ферментированной кукурузы ударил в нос. Запах был свежим – как будто перегонным кубом пользовались пару часов назад, а он не пролежал под землей достаточно долго, чтобы позволить коррозии прогрызть дыру у себя в боку.
На краткий миг ей захотелось поднести палец к губам, и пусть последние капли самогона скользнут ей в горло, подарят ей запрещенный кайф, и он притупит ее страх, но тут она вспомнила, зачем вообще бродит по этому треклятому лесу, и пришла в себя, словно до этого провалилась в какой-то транс. Перегонный куб, скорее всего, был весь забит грязью.
Она подумала о Люке, о его конечностях, закрепленных в самодельные перевязи, о футболках, подложенных под них, чтобы они не так сильно врезались в тело, о его разбитой голове, о том, как она могла позабыть о нем хотя бы на секунду, и грудь ее сдавило, а живот скрутило. О его отстраненном виде, пристальном –
И была не уверена, что хочет знать.
Дилан вздрогнула всем телом, несмотря на куртку. Один за другим достала телефоны, потыкала по экранам.
– Твою же мать, – сказала она. Сети так и не было.
Она пнула глупый старый перегонный куб, смяв его основание. Металл обиженно вскрикнул, звук раскатился между деревьев. Более эффективный SOS, чем чертовы куски пластика у нее руках. Она убрала свой телефон, единственный, которому удавалось ловить сеть после того, как они явились сюда, и побрела дальше, бросив медный куб, чтобы обнаружил кто-то другой – или просто чтобы земля и дождь снова поглотили его.
Она сделала еще восемнадцать шагов, держа телефон в поднятой руке, прежде чем выключила его и крепко стиснула, подавляя желание швырнуть эту хреновину о ствол или разбить ее камнем. Вместо этого она засунула телефон обратно в карман.
Все должно было быть не так.
Она должна была приехать сюда начинающей альпинисткой, едва подписавшей контракт, и вернуться звездой, девушкой дня, новой Линн Хилл, которую «Petzl» признает лицом своей компании. Она просто видела это. Она грезила об этом все те недели, что прошли между приглашением Клэя и их поездкой, по ночам, когда не могла уснуть, предвкушая славу. Ее имя должно было войти в историю – навсегда остаться в путеводителях, в газетах, в журналах, на долбаном указателе в начале тропы, ведущей сюда.
И теперь эта мечта погибла. Не в тот миг, когда Люк весь переломался – научить страховать можно любого. Но вчера вечером, когда они бродили по этой окаянной долине, она почувствовала, что не проложит больше ни одного маршрута на этой скале. Одновременно с этим она знала, что Клэй все равно сможет закончить свою диссертацию, используя те немногие данные, которые они собрали, и скорее всего, опубликует ее, а затем кто-то другой, какой-нибудь богатый мудак, примчится сюда, как стервятник, и закончит работу – проложит тропу через дикий лес Кентукки и заберет то, что он сочтет своим, просто потому, что никто никогда не говорил, что ему этого забирать нельзя.
