Так что, когда они срезали их пару недель спустя, никто из них не заметил, что вся кукуруза была темновата, а каждое зернышко – слишком мягким.
Урожай собирали урывками три дня, улучая каждую свободную минутку, на восходе солнца или когда их жены готовили ужин. Когда старший брат открутил один из последних початков, тот лопнул у него в руках. Под шелухой все оказалось в соке глубокого красного цвета, густом, как смола. От початка разило гнилью, и фермер выбросил его в лес, не может весь урожай быть идеальным или годным.
Они перемололи зерно вручную, подогрели его с солодом и дрожжами, пропускали через медный змеевик перегонного куба, спрятанного в той долине в лесу, пока с конца трубки не закапало прозрачное. Слюну золотисто-розового змея разлили по зеленым бутылкам. Потом закупорили их и пустили на продажу, возвращаясь к голой стерне в лесу, чтобы спрятать деньги и на радостях тоже пропустить бутылочку-другую из своих запасов. Когда братья откупоривали пробки, резкий запах бил им в нос, и они поднимали тосты за хорошо выполненную работу и прикладывались к горлышкам. Огненный шар обжигал язык и скатывался по пищеводу в желудок, заставляя кислоту там шкворчать.
Они делали глоток за глотком. Обжигающее тепло растекалось по мышцам, поднималось к глазам. Серая дымка начала застилать мир, особенно по краю обзора, но братья списывали это на сонливость. Чем чаще они прикладывались к этому самогону – доливая его в утренний кофе, делая пару глотков перед тем, как нырнуть под накрахмаленные простыни и заснуть, тем больше им хотелось.
Но их запасы подходили к концу.
Вскоре они уже допивали последнюю бутылку.
В тот миг в глазах у них окончательно потемнело, они будто пылали в глазницах, а во рту каждого пересохло. За последним глотком они потянулись к бутылке одновременно. Горло у младшего просто горело от жажды; он взмахнул ножом и принялся тыкать им в плоть брата, раз за разом преодолевая сопротивление кожи и костей, пока не завоевал свой приз.
Он сделал глубокий глоток со дна, всосал последние капли и выцарапал себе глаза собственными грязными ногтями.
Долина покачивалась перед Клэем, как будто бревно, на котором он сидел, плыло в огромном океане. По краям все было подернуто серой дымкой.
– Нога болит, – простонал Люк. – Аспирин еще остался?
Бинты на его ноге, казалось, вот-вот лопнут, как сделанный из резинок шарик. Манжета на штанине врезалась в набухшую, раздутую плоть так туго, что Дилан не смогла просунуть даже палец между тканью и кожей, чтобы закатать ее. Она вытащила нож.
– Люк, – сказала она, – мне нужно разрезать твою штанину. Твоя нога слишком опухла. Мне нужно, чтобы ты посидел спокойно, пока я это делаю, чтобы случайно тебя не задеть. Готов?
– Да, – сказал он. Кровь отлила от его лица, сделав мертвецки бледным.
Дилан выдвинула лезвие и взялась разрезать штанину. Не успела она ее коснуться, ткань разошлась, едва не взорвавшись, как спелый камыш. Дилан отдирала ткань дюйм за дюймом, обнажая изувеченную ногу – Клэй и в особенности его желудок отлично прожили бы и без этого зрелища. На мгновение Клэю показалось, что лезвие покрылось желтоватым гноем, как будто Дилан вспорола и кожу. Лодыжка и икра Люка были фиолетовыми, растянутая на раздувшейся ноге кожа блестела и воняла. Дилан продолжала резать, Клэй боролся с рвотными позывами. Дилан поднималась все выше по фиолетовой ноге, пока всего лишь в паре дюймов под коленной чашечкой кожа не посветлела, вены выступали на ней, как начириканные маркером, крохотные шоссе, выходящие из леса гнили.
– Боже мой, – сказала она.
Клэй подавился и зажал рот ладонью.
Недожеванный кусочек вялого, всего в слюне клевера плюхнулся на опухшую кожу из открытого рта Люка. Повязка на его руке промокла от крови и заблестела. Его палец дергался между слоями марли в бешеном темпе, словно отбивая морзянку. Челюсти его шевельнулись, борясь с остатками зеленой каши во рту.
– Люк? – Дилан помахала пальцами перед его лицом, взгляд Люка сфокусировался на ней. – Ты видишь что-то?
– А?
– Ну как теперь твоя нога?
– Лучше. Ей стало прохладно.
– Ты брал запасные штаны?
– Думаю, да.
Она отправилась рыться в палатке, оставив Клэя наедине с Люком – его взгляд бездумно скользил по ближайшим деревьям. Клэй вытащил из-за пояса бутылку и сделал глубокий глоток. Трезвым он бы этого не выдержал. Алкоголь обжег язык, скользнул в желудок, тепло начало распространяться по телу. Даже руки перестали болеть, то, что он делал ими вчера, растворилось в тумане.
Он сделал еще один глоток и спрятал бутылку. Полоса тумана по краю его поля зрения расширилась.
Дилан вышла из палатки, хлюпая по грязи.
– Клэй! – окликнула она. – Иди сюда!
– В чем дело? – спросил он, и побрел к палатке, спотыкаясь на ходу – ноги стали словно ватные.
– Это ты сделал?
– Что «это»?
– Это, – сказала она, указывая пальцем.
