Димов посмотрел на удаляющуюся от него узкую спину, выгоревший желтый узел волос, крепкий, мальчишеский, вызывающий зад, плотно обтянутый синим эластиком… Бедный Аська! Так вот, оказывается, какие страсти терзают твою неокрепшую душу! Вырос, дожил! И уже не будет тебе покоя до самой старости. Уж он-то, Димов, это знает. А у нее мальчишеский зад и глаза опытной женщины. Она с тебя свое возьмет сполна! Поверь мне, я знаю… А потом, когда-нибудь много лет спустя, ты будешь смотреть вслед какой-нибудь девушке будущего, а твоя жена, как сейчас твоя мать Вероника, прильнув к тебе, осторожно дотронется сухим пальцем к морщинам у тебя под глазами и встревоженно спросит:
— Ты сегодня плохо спал? У тебя усталый вид.
Вероника настойчиво прижималась к нему, заглядывая в лицо. Он чувствовал ее маленькие груди, теплый живот, острые колени. Прикосновение это было знакомым и успокаивающим. С какого момента, сколько лет назад оно незаметно стало не волнующим, а успокаивающим? Она и сама по ночам прижималась к нему, словно всего лишь для того, чтобы защитить его от каких-то мифических бед или душевной сумятицы, а может быть, и защититься самой. И ему действительно становилось спокойней, когда он чувствовал в ночной тьме это прильнувшее к нему во весь рост маленькое тело под мягкой ночной рубашкой, знакомое, как свое собственное. И не страсть, а прежде всего нежность приходила тогда. Ее объятия были его крепостью в ночи, и в их привычном кольце он мог перевести сбившееся за день дыхание и обрести потерянную уверенность в себе. Но сейчас она, кажется, сама искала у него защиты. Он чувствовал, как бьется беда в ее хрупком, уставшем за годы теле и как ей не под силу таить ее в себе. Лицо Вероники, поднятое навстречу его взгляду, было знакомо ему, как собственное. Вероника улыбалась. А он ждал, что вот сейчас, сию секунду, ее увядшие губы дрогнут и стон отчаяния вырвется из них. Но почему? Что случилось? С ним? С ней? Чутье подсказывало ему, что она не ответит на вопрос и, значит, ей станет только тяжелей от расспросов. И потому лучше молчать до поры до времени и делать вид, что ничего не замечаешь. Придет срок, и эта беда неотвратимо станет и его бедой, потому что жизнь у них общая.
А Аська с его томлением и эти девчонки, которые еще только начинают осознавать колдовскую силу своих юных тел, — все они живут в другом, уже, пожалуй, недоступном ему, Димову, мире. Вот эти двое и их спутник сейчас свернут в боковую просеку, ведущую к лесу, и исчезнут. Навсегда…
— Ты что усмехаешься? — спросила Вероника.
Он не ответил. Не мог же он сказать ей, что испытывает нечто похожее на зависть к собственному сыну. И горечь.
Вероника отодвинулась от него. Посмотрела вслед тем троим с авоськами и одеялом. Они уже сворачивали на боковую просеку. Широкоплечая все крутила в воздухе купальником.
— Счастливые. Картошку будут печь, — вздохнула Вероника.
Над кустами в последний раз, как насмешливый взмах прощания, мелькнул мокрый купальник.
— Мы поедем на море, в Прибалтику. Говорят, август там прекрасный месяц. Без дождей, — сказала Вероника. — Хочешь?
И опять в ее голосе послышалась излишняя настойчивость.
— А когда вернемся, застанем дома невестку. — Димов улыбнулся. — И наш приезд ее не обрадует.
Но Вероника не приняла шутки. Она повернулась и торопливо пошла к станции. И Димов, как привязанный за веревочку, снова привычно принялся вымеривать вслед за нею шаги… Наверное, ничего серьезного не произошло, подумал он. Кажется, она совсем успокоилась. Впрочем, истинная мера вещей ей недоступна: и на большое, и на малое тратится равное количество страстей.
Когда они подошли к перрону, Димов сказал:
— До электрички осталось еще десять минут… Пожалуй, я зайду? — Он кивнул в сторону деревянного павильона «ПИВО — ВОДЫ».
— Иди, — согласилась Вероника.
В павильоне было почти пусто. Только трое летчиков гражданской авиации, сдвинув с потных лбов на затылки тяжелые синие фуражки, пили пиво да за столиком в углу обосновался сосед Димова по дачному участку старик Удочкин. Он был одет в старый, цвета хаки студенческий костюм стройотряда с эмблемой Энергетического института на рукаве — донашивал после внука. На столе перед Удочкиным стоял стакан, наполовину наполненный ядовито-красным дешевым портвейном, а на бумаге лежали яйцо, аккуратно нарезанная розовая вареная колбаса и сайка.
— С выздоровлением вас, Андрей Александрович, — сказала Димову буфетчица Зинаида. — Давно не заходили…
— Спасибо, Зина. Медицина не позволяла.
