Зинаида впервые появилась за стойкой лет восемь назад, вскоре после того, как Димовы купили здесь дачный участок. Она была тогда совсем молодой, тощей, застенчивой. Побаивалась крикливой, иногда буйной во хмелю, сплошь мужской своей клиентуры. Ее девичьи руки с трудом справлялись с тяжелыми, мокрыми, норовящими выскользнуть на пол пивными кружками. Она казалась случайной в этой прокуренной насквозь фанерной будке. Но вот заскочила сюда и застряла на целых восемь лет, а теперь уже, наверное, на всю жизнь. И незаметно налилась тяжелым жиром и обрела каменную, нагловатую самоуверенность. И голос у нее окреп: «А ну, кто там выражается? Живо у меня на улицу вылетишь!» — «Это не мы, Зина! Тот уже убежал, который выражался».
— Может, коньячку налить, Андрей Александрович? Молдавский.
— Нет, Зина. Пива.
— Ну и правильно. После болезни лучше воздержаться. Хорошо, что поправились-то!
Голос Зинаиды не был наглым, он был мягким. Димов привык, что самые грубые и заносчивые люди часто смягчались в его присутствии. Может, причиной тому было то, что сам он всегда был ровно вежлив и приветлив с людьми, не заискивал, но и не был высокомерен. Зинаида долго, старательно мыла кружку, терла ее красными, размокшими руками и улыбалась. А он подумал, что она, кажется, и в самом деле рада, что он совсем поправился, и вот опять зашел в ее павильон, и стоит возле стойки, и будет пить пиво. Почему, что ей до этого? Странные душевные связи возникают иногда между людьми. В городской толпе, в платье, а не в халате, он, наверное, не сразу и узнал бы ее. А ведь и ему стало бы грустно, если б она однажды навсегда исчезла из-за стойки.
— Спасибо.
Он взял со стойки полную кружку. Удочкин помахал ему рукой, приглашая за свой столик.
— Мое почтение, — сказал Удочкин, когда Димов подошел к нему. — Потолковать надо.
— Про забор, что ли? — равнодушно спросил Димов.
— Догадливый, — с удовольствием отметил старик Удочкин.
История с забором была давняя, многолетняя. Впрочем, забора уже и не существовало — осталось несколько подгнивших столбов, отделявших участок Димова от участка Удочкина. Много раз договаривались совместными усилиями восстановить его. Но все упиралось в то, что Удочкин хотел при этом передвинуть забор, в свою, разумеется, пользу.
Удочкин негнущимися, толстыми, искалеченными многолетней работой пальцами расколупывал яйцо. От пальцев Удочкина на нежном теле белка оставались темные пятна. Очистив яйцо, он вытащил из кармана студенческой куртки четвертинку кубанской водки, ловко сковырнул с нее алюминиевую крышечку, подмигнул Димову:
— Подлить?
— Нет.
— Не русский ты какой-то человек, — сказал Удочкин. — Ни разу я не видел, чтобы ты водку пил.
— И не увидишь, — сказал Димов. — Потому что пьем мы ее в разное время и в разных местах.
— Понятно. — Удочкин долил водкой стакан портвейна. — Я перепутал: это у тебя теща не русский человек. Глазища у нее разбойничьи и нос как у грузинского князя Чавчавадзе.
— Какого Чавчавадзе?
— Был такой. Я про него когда-то в книжке читал… А правда, что она в гражданскую у Буденного служила, скакала с шашкой на боевом коне?
— Нет, — улыбнулся Димов, — она буденновцев грамоте обучала. Ликбез это называлось.
— Понятно. И все равно она на пианино своем наяривает — словно из пулемета стреляет. Тра-та-та! Даже жутко становится!
Удочкин взял стакан, плотно обхватил его всей своей большой ладонью.
— С богом!
Пил он медленно, мучительно всасывая «ерш» сквозь плотно сжатые зубы, наливаясь малиновой кровью. Допив, брякнул стакан на стол, поспешно зажал рот ладонью. Потом выдохнул воздух, сказал с облегчением:
— Все! Прижилась!
И, утерев лицо платком, затолкал в рот яйцо — все сразу, целиком, задвигал челюстями. Мутноватые до того глаза его прояснились, заблестели. Сколько ему может быть лет? Крепкий старикан. Они жили рядом восьмое лето подряд, и за все это время Удочкин, в отличие от Зинаиды, нисколько не изменился. Казалось, он прочно обосновался между шестьюдесятью и семьюдесятью годами и будет так существовать вечно.
— Не понятен ты мне, Андрей Александрович, — сказал Удочкин, дожевывая яйцо. — Ты человек образованный, культурный, а, как сквалыга, за какие-то метры земли держишься…
— Я не за метры земли держусь, — сказал Димов. — А там, на этих метрах, растут две сосны прекрасных и береза. Отдай их тебе, ты станешь им под корни лить кипяток и всякую гадость. Загубишь деревья, чтобы потом их сактировать и картошку на этом месте выращивать.
— А что? Земля должна родить. Полезное что-нибудь родить. Я хоть всю жизнь на заводе работал, а про землю понимаю. Если хочешь знать, я в себе совмещаю трудовое крестьянство и рабочий класс.
— Ни черта ты в себе не совмещаешь, Егор Макарович, — сказал Димов. — Ты пригородный. От деревни, старой деревни, у тебя осталась только жадность, как бы урвать побольше, а у города ты одному троллейбусному хамству научился: первым влезть, соседа толкнуть и занять место у окна. ГУМ и собственный огород твои алтари. Но тебе этого не понять.
