Удивительный мир окружал нас. Все в нем для меня — северянки — было внове: необычайная пышность каких-то неведомых мне деревьев, тунговые и мандариновые рощи, закаты в полнеба, гремящие в ближних горах могучие южные грозы. Все удивляло меня: и необычайно громкое свиристенье цикад в ночи, и дальний плач шакалов, и громадные черные буйволы с выгнутыми рогами, медленно влекущие по каменистым дорогам высокие двухколесные арбы. И даже свиньи удивляли меня, потому что были совсем не похожи на наших: длинномордые, щетинистые, на высоких прямых ногах, энергичные и злые, как бродячие собаки. У всех у них на шее были надеты деревянные треугольники — это для того, чтобы свиньи не могли пролезть сквозь плетни в огороды и в кукурузные заросли. И кукуруза была необычной. Я такой до того никогда не видела: мощные, в полтора человеческих роста, стебли, а листья развесистые, как у пальм.
В совхозе работало несколько сотен человек: абхазцы, грузины, армяне, русские, украинцы. Постоянные жители и занесенные сюда войной. И по вечерам со своими кострами, со своим многоязычным многолюдьем совхоз напоминал огромный кочевой лагерь, готовый сняться с места в любую минуту. Наверное, и давние наши предки во время войн жили такими же огромными лагерями.
Центром совхоза считалась утоптанная тысячами ног, без единой травинки, площадь с конторой, бараком-кухней, пекарней. По вечерам здесь бывало многолюдно и шумно. Десятки языков и наречий, сотни непохожих одна на другую, отмеченных войной судеб… Днем площадь пустовала. И только на краю ее, в тени деревьев, неподвижные и величественные, закутанные, несмотря на жару, в черные шали, сидели старухи абхазки, торговавшие яблоками и кукурузными лепешками. И они были как из древней сказки. И их испеченные на раскаленных камнях лепешки тоже были древнейшим изобретением человечества.
Я жила в этом зеленом, странном и сказочном мире и ждала от тебя писем-треугольников. Мамы к тому времени уже не стало. Я похоронила ее в Тбилиси, на Петропавловском кладбище. Уезжая из Тбилиси, я оставила адрес соседке, и она должна была пересылать мне твои письма. Но письма не шли. И до этого их долго не было, и я не знала, где ты и что с тобой: ходишь ли ты в боевые походы к берегам Румынии и к Босфору или воюешь в морской пехоте? Я ждала — все время, день и ночь. Миллионы женщин ждали таких же треугольников, и тем напряженней, чем ближе был конец войны. А он уже был близок.
Наш совхоз находился километрах в пятнадцати от моря. С плантаций на холмах была видна тоненькая его полоска на горизонте. И чаще всего, как ты и говорил, море бывало голубым.
Работа у нас была изнурительная. Ляжешь вечером, а перед глазами, еще долго-долго — мешанина зеленых листочков. Парные, непарные, на зеленой ножке, на коричневой… В сказочном том мире была и проза — грубая проза тех голодных и трудных лет.
Местным жилось полегче: у них были огороды, участки с кукурузой. Мы же питались только тем, что нам трижды в день выдавали в окошко кухни-барака. Чаще всего это были белые американские макароны, очень красивые и абсолютно безвкусные, слегка сдобренные рыжим, похожим на мастику для полов пальмовым маслом. Ни на что больше мы и не претендовали. Война есть война, и шла она уже три года. Мы знали, что вам трудней. Мы работали, ели эти макароны (нам их давали вдвое меньше, чем хотелось), пели песни, назло Шее и для собственного удовольствия, — словом, жили.
Однажды мы целую неделю просидели на одной селедке. Три раза в день селедка и работа под жгучим солнцем на плантациях, где нет воды. С этой «селедочной недели» все и началось.
К исходу ее, вечером, когда мы уже улеглись на свои койки в школе, кто-то из девчонок прибежал с радостной вестью: возле конторы на площади стоят два крытых грузовика, а в них — банки со сгущенкой, сахар, крупы. Университетское начальство якобы добилось для нас в Тбилиси каких-то дополнительных лимитов, — так, во всяком случае, говорят в толпе на площади. Конечно, был шум и радостный крик. А утром мы не обнаружили возле конторы никаких грузовиков, и нам опять выдали селедку.
Мы послали депутацию к директору, но он ее не принял, заявив, что в рабочее время не намерен устраивать собрания, и передал приказ немедленно выходить на работу. Девчонки пошумели и пошли на плантацию. Но я, моя подруга Тина — тоже студентка, но из местных, абхазка — и еще три-четыре девушки взяли свои корзины и ушли к себе в школу. Нам и до этого казалось, что кто-то из начальников у нас подворовывает.
Мы закрыли в школе все окна, заперли двери и молча расселись по койкам. Через пять минут примчался на своей кобылке Шея. Не слезая с седла, он наклонился и постучал к нам в окно рукояткой плетки. Мы молчали. Он постучал снова. Тогда Тина не торопясь встала со своей койки, подошла к окну, открыла его.
— Безобразие! — закричал Шея. — Я больной человек! А вы мою кровь пьете!
Тина ответила ему по-абхазски. И они начали ссориться и кричать друг на друга. Мы не понимали ни слова. Потом Шея резко повернул свою лошадь и поскакал к конторе.
