В последнее время я все чаще думаю, что человек не должен жить воспоминаниями. Это изматывает душу… Я не хочу больше вспоминать. Конечно, я никогда не забуду тебя. Но ведь можно помнить не вспоминая. Бывает и так. Этому можно научиться.
Алька вынесла из подъезда свой чемодан с наклейками, и тут случилось то, чего она больше всего не хотела: у подъезда стоял Валентин в своем рабочем наряде — рижской шоферке с лакированным козырьком и коричневой куртке из поддельной кожи, — Валентин с его обычным видом: фактурный парень, толстые, самоуверенные губы, веселые, чуть нагловатые глаза.
И во дворе было все как всегда: на скамейках в центре двора в скверике, высаженном силами ЖЭКа, сидели старухи с детьми, пенсионеры стукали в домино. Около магазинного склада громоздились деревянные ящики с надписью «Апельсины». И Валентин стоял так, будто он поджидал Альку, как поджидал ее тысячу раз в этом дворе.
— Привет! — сказал он с таким видом, словно они расстались только вчера и не было никакого скандала.
— Привет! — ответила Алька и опустила чемодан на землю.
Валентин покосился на него, спросил:
— Ого! Опять — в бега?
— Да.
— Не слишком ли часто? За два месяца это, кажется, уже в третий раз?
— Откуда такая точная информация?
— От тетки. Она ведь у тебя звонок… Какого-то добряка профессора ты обложила… Информация поступает бесперебойно во все три подъезда. И в наш тоже. Кончится тем, что она подаст на тебя в товарищеский суд при ЖЭКе, чтобы наши пенсионеры занялись на досуге твоим перевоспитанием. Вон посмотри на них, — он кивнул головой в сторону играющих в домино. — Строгие люди. Жаждут крови!
— Товарищеский суд Линча, — сказала Алька. — Ваш ЖЭК мне не страшен. Я переезжаю.
— Куда?
Как Валентин ни старался, но стало видно, что он все-таки волнуется. Глаза его потеряли свое нагловато-веселое выражение. И Альке тоже нелегко было разговаривать с ним как ни в чем не бывало.
— Куда ты все мотаешься? — повторил Валентин.
— Тебе это знать не обязательно, — сказала Алька. — На этот раз я переезжаю совсем.
— К Феликсу-Ричарду?
— Может быть.
— Или на макаронную фабрику? Ты ведь грозилась.
— И это может быть.
Алька наклонилась и взялась за ручку чемодана.
— Постой, — сказал Валентин. Он уже больше не притворялся. — Я тогда, последний раз, был свиньей… Я звонил потом. И заходил. Но ведь тебя не было. И тетка не знала, где ты. Или не хотела мне говорить… Где ты была?
— Неважно.
Валентин сдвинул на затылок фуражку, вытер ладонью лоб. Солнце остро блеснуло на черном козырьке его фуражки. У него было выражение лица, которое Алька больше всего любила: растерянное и по-детски обиженное. Когда он смотрел так, было видно, что он простодушный и в общем-то добрый парень… Зачем он сейчас опять попался ей на пути? Ведь ей и так трудно.
— Аля, я тогда не врал, — сказал Валентин. — Я теперь работаю у Ивана. Пока учеником. А через годик… — Он попробовал улыбнуться, но улыбка у него получилась вымученная. — Через годик — отдельная комната, замочек-модерн с длинным ключом. Подождешь, а?
— За последнее время у меня возросли требования, — сказала Алька. — Мне необходимо, чтобы у моего мужа была отдельная квартира, машина, как минимум «Москвич», и заработок не меньше чем триста в месяц. Когда достигнешь — поговорим. Я решила выйти замуж только по расчету.
Во двор медленно вполз продовольственный автофургон. Обдав Альку и Валентина синим пахучим дымом, он остановился у дверей магазинного склада.
— Пойдем сядем вон туда на скамейку, поговорим, — предложил Валентин. — Мне сегодня в вечернюю смену.
— Не надо, — жалобно сказала Алька. — Не хочу ни о чем говорить. Понимаешь, я не знаю, кто виноват. Ты или я. Но кто-то виноват. У меня за это время многое произошло в жизни. Наверное, ты неплохой парень… Но у нас с тобой уже никогда ничего не получится. Может быть, потому, что я ничего не смогу забыть.
Очень трудно было говорить все эти слова. И можно ли объяснить ему все начистоту? Что с нею произошло? Ведь совсем подавно, месяца полтора назад, сидела она с листиком на носу на пыльной траве около дачного пруда и, изнемогая от нетерпения, ждала и знала: никого на свете ей не нужно, кроме него! Только он один! На всю жизнь, навсегда! А теперь он чужой…
Нет, конечно, он еще не стал ей совсем чужим. Поэтому ей так трудно.
А если бы в той светлой квартирке с фотографиями зверюшек на стенах был не Феликс, а он?.. Вот у него сейчас трясутся губы. И она еще ничего не забыла. Она еще помнит, как это было, когда он обнимал ее. Какое это было счастье — прижаться к его широкой и теплой, даже сквозь джемпер, груди. И вот он стоит рядом, тот самый Валька, и уже не тот. За эти полтора месяца столько легло между ними, что он уже не тот. Для нее не тот.
Сколько люди прощают друг другу? Почему же она ничего не может простить ему?
