Они очень дружно жили, мои родители. Никаких сложностей не было в их отношениях, ничто не могло разлучить их — только смерть. Она и разлучила. Отец умер перед самой войной…
«Сережа, — сказала бы она, — вставай, завтрак готов». «Нет, Сережа, сегодня мы не сможем пойти к ним в гости, мы должны отнести вещи в химчистку. Ты мне поможешь?» «Сережа, тебе опять звонили с работы, такой приятный женский голос. Кто она?» — «Ах, ты уже ревнуешь, — засмеялся бы он. — Все вы, бабы, одинаковые — загребущие. Вам только палец дай…»
Да, она — загребущая. Только так понимает она любовь. Господи, о чем она думает? Ничего этого никогда не будет.
…Как он живет без меня? Просыпается утром, надрывно кашляет от сигарет, разговаривает с женой? Почему он избрал себе такую профессию? В кинофильмах врачи-эпидемиологи ходят закутанные с ног до головы в белые балахоны, в резиновых сапогах и масках. Борьба с эпидемией, наверное, похожа на войну.
Я ведь действительно мало знаю о нем. И все же знаю, знаю многое, знаю главное, угадываю, проникаюсь. Мы с ним «одной крови — ты и я!», как говорили герои из книги моего детства «Маугли». Это значит — мы с ним одинаково понимаем многие вещи.
Что он делает сейчас? Наверное, уже собрал свой чемодан. А жена укладывает ему в целлофановый пакет еду в дорогу. И наверное, даже не знает, какое это счастье — укладывать в целлофановый пакет еду в дорогу любимому… Не могу думать о его жене. Какая она? Веселая или усталая, бесцветная? Это нехорошо, но я ее не люблю. Хотя она ни в чем не виновата, разве только в том, что у нее есть муж, а я — одна. Мы с нею ровесницы…
Во дворе шумят дети. В открытое окно залетают запахи разогретого солнцем асфальта, бензина.
В коридоре раздается резкий и требовательный звонок. Наконец-то!
Но в трубке — деловитый и озабоченный, равнодушный женский голос:
— Это магазин? Дайте-ка мне Потехова.
— Нет, это не магазин, — устало говорит Светлана Николаевна, — и я не могу дать вам Потехова.
Она кладет трубку на аппарат, но он тут же звонит снова.
— Слушаю, — говорит она с досадой.
В трубке — треск, свист, и сквозь него откуда-то издали пробивается едва слышный голос Придорогина:
— Светлана Николаевна?
— Да.
— Это я — Придорогин. Слышите?
— Не очень. Вы что, с луны говорите?
— Нет, это все проклятые автоматы. Глотают монеты, как голодные сороки, а потом не дают гудка или ничего не слышно.
— На свете бывают и вполне исправные автоматы…
— Что?
— Ничего.
«Господи, что же, мы так и будем кричать друг другу? Сейчас положу трубку, и пусть звонит из другого автомата…»
— Сейчас и этот проклятый автомат может разъединиться, — кричит Придорогин. — Я нахожусь в Шереметьеве. Знаете такой Шереметьевский аэродром? Ехать до него надо от «Сокола». Совсем недалеко от вас. Я вас там буду ждать. Времени мало. Только не задерживайтесь. Вы поняли? И не перепутайте — Шереметьево-международный. Есть еще внутренние линии. Слышите?
— Слышу.
— Значит, жду!
— Зачем?
— Надо! Обязательно! Я вас жду. Обязательно, говорю! Слышите?
— Да слышу я, бог ты мой, все я слышу. Только не понимаю, чего ради я должна сломя голову мчаться на Шереметьевский аэродром?
В трубке на минуту — молчание. Потом вдруг раздался космический треск и установилась прекрасная слышимость. Слышно даже дыхание Придорогина.
— Чтобы проводить меня, — спокойно говорит он.
— А разве нельзя обойтись без проводов?
— Нельзя. Это мне необходимо, Света. Жду!
Он сразу положил трубку, наверное для того, чтобы она не смогла сказать ему окончательное «нет».
…Она увидела Придорогина сразу же, как только вошла в здание аэровокзала.
Он стоял возле киоска «Союзпечать» и небрежно листал иллюстрированный журнал. Сегодня он не походил на себя обычного: на нем был хорошо сшитый темно-серый костюм, остроносые, до блеска начищенные ботинки, через руку перекинут дорогой плащ. Возле него на полу стоял чемодан из желтой кожи. Во всем облике его чувствовалась деловая собранность и спокойствие человека, привычного к дальним переездам и командировкам.
Светлана Николаевна остановилась у входа. Надо ли было ей вообще приезжать сюда? Вот он стоит — вполне респектабельный, уже стареющий, но еще полный сил господин, собравшийся в заграничную командировку. Как девчонка, примчалась по первому же его звонку. Зачем?
Он закрыл журнал, обвел глазами зал и увидел ее. И сразу же, небрежно бросив плащ на чемодан, пошел ей навстречу, широко и обрадованно улыбаясь. Подошел, взял за плечи, слегка притянул к себе и сказал:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что приехали.
Он смотрел на Светлану Николаевну, и в глазах его с чуть покрасневшими от утомления белками была радость. Лицо его было непривычно бледным, какой-то больничной бледностью, как у человека, долго не видевшего дневного света.
— Жаль только, что поздно, — сказал он, взглянув на часы. — Через пятнадцать минут я уже буду по ту сторону границы.
Зал аэровокзала был перегорожен надвое стеклянной перегородкой. У входа во вторую половину зала стояли пограничники в зеленых фуражках.
