— Это и есть государственная граница, — сказал Придорогин. — В каком-то смысле условная, но охраняемая по всем правилам. Ну что ж, пойдемте посидим…
Он взял Светлану Николаевну за руку и повел к свободному дивану, мимоходом прихватив возле киоска свой плащ и чемодан.
В зале было многолюдно, но тихо. Слышался негромкий, разноязычный говор… Светлана Николаевна вообще замечала, что на аэровокзалах люди ведут себя степенней и сдержанней, чем на железнодорожных… Может быть, потому, что, хотя самолет давно уже стал привычным видом транспорта, у каждого перед полетом все-таки гнездится под сердцем холодок неуверенности и страха. С нею, во всяком случае, всегда бывает так.
Индус в чалме с женой в ярко-оранжевом сари, группа вылощенных, одетых с иголочки японцев, а может, корейцев, негры в европейских костюмах и белоснежных крахмальных воротничках, еще иностранцы — то ли немцы, то ли датчане, — голубоглазые блондины. Чужие, непонятные люди, чужая, возбуждающая любопытство жизнь… А неподалеку группа наших туристов. Эти ведут себя пошумней.
В длинной деревянной будке за стеклянными окошечками сидели офицеры-пограничники. У каждого окошечка — небольшая очередь. Наверное, там регистрировали паспорта. Каждый такой паспорт — пропуск в этот чужой, разноязыкий, раскинувшийся где-то далеко мир.
Время от времени над крышей аэровокзала прокатывался громоподобный рев заходящего на посадку или взлетающего самолета.
Придорогин усадил ее на диван и сел сам.
— Ну вот, — сказал он. — Опять надо уезжать. И опять надолго.
— Наверное, это все-таки интереснее, чем провести все лето в душном городе, — сказала она.
— Я уже говорил вам, что эпидемия в тропиках не такое уж веселое дело… А почему вы не съездите куда-нибудь в отпуск, на море, например?
— Я не люблю моря и в отпуск стараюсь ездить под Москву, зимой. Хожу на лыжах.
Какая-то бессмысленная, так называемая светская беседа. Только для этого он ее вызвал сюда? А минуты идут… Ну что ж, поговорим так, раз больше не о чем.
— Кстати, кто и в каком веке изобрел лыжи? — с усмешкой спросила Светлана Николаевна. — Наверное, вы знаете про это какую-нибудь байку.
— А вот про это не знаю, — улыбнувшись, сказал Придорогин и осторожно притронулся к ее руке: — Я ведь звонил вам…
— Не надо, — сказала Светлана Николаевна. — Я ничего от вас не требую. Да и права у меня требовать нет…
Сейчас начнет оправдываться, придумает, наговорит лишнего и все испортит. Как ему объяснить, что она ему все простила? Свою тоску, ожидание, это ушедшее навсегда лето… Час назад, казалось, готова была возненавидеть его, а вот увидела — и простила. Как ему объяснить про глупое бабье сердце? Посмотрела в его ласковые усталые глаза и счастлива одним тем, что он рядом. И счастлива еще тем, что сегодня он не такой, как всегда. Не похож он сегодня на завоевателя. Совсем не похож. И круглые его плечи под дорогим пиджаком — усталые. И поездка его — действительно вовсе не увеселительное заграничное путешествие, а тяжелая работа.
— Светлана, — сказал он, — времени у нас совсем мало. Осталось чуть-чуть. Поэтому я буду говорить, а вы меня будете слушать и не перебивать. Хорошо?
— Постараюсь.
— Я приехал с аэродрома после той поездки домой с головной болью и сунул градусник под мышку. Тридцать восемь с десятыми. Другой принял бы сульфадимезин и лег бы себе под два одеяла. Но у меня было особое положение, — я ведь вернулся из эпидемической зоны. Прививки прививками, но дела получались неважнецкие. Мне уже никуда нельзя было выходить. Я отогнал от себя подальше всех домашних и позвонил своим коллегам. Потом — вам (вас не было) и Майе. Через десять минут меня в закрытой машине с сиреной умчали в изолятор. Таковы правила профессии. И целый месяц я просидел один. Две двери, между ними тамбур. Одна стена в комнате сверху донизу стеклянная, чтобы тебя могли видеть в любое время суток в любом углу палаты. Коллега являлся ко мне в маске, в резиновых перчатках. И обязательно, входя и выходя, запирал обе двери, хотя мы с ним дружки уже двадцать лет. Впрочем, и я бы с ним поступал так же. А стекло, из которого стена, — небьющееся… Оказалось — простуда… И пока я сидел весь месяц, как жук в стеклянной коробочке, я думал о вас… Подождите, молчите! Получилось так, что мы встретились с вами тогда, когда у каждого за спиной прожитая жизнь, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В молодости человек отвечает только за самого себя. С годами оказывается, что в руках его жизни других людей. Простите меня за это предисловие. Можно — честно?
— Да. И только так.
— Тогда, когда мы ходили в Серебряный бор, я ничего не собирался ломать. Ни своей, ни чужой жизни. И понял, что лучше мне убираться подобру-поздорову. Но, как видите, ничего не вышло… И я позвонил. Можно — совсем честно?
— Да.
— Я и сейчас не знаю, что будет дальше. Ничего не могу обещать. Но у меня к вам такая просьба: ждите меня, я вернусь, и мы вместе обо всем подумаем. Вы — умница и все понимаете.
Он посмотрел на нее с грустной усмешкой:
