— «Мужья должны учить жен своих с любовью и благорассудным наказанием… Слуг и детей так же, посмотря по вине, наказывать и раны возлагать, да, наказав, пожаловать, а хозяйке за слуг печаловаться: так слугам надежно… а по уху, по лицу не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колотить и ничем железным или деревянным. А если велика вина, то, сняв рубашку, плеткою вежливенько побить, за руки держа…» Что это? Чепуха какая-то!
— Почему чепуха? Это «Домострой».
— Плеткою — и вдруг вежливенько. Раны возлагать!
Она бросила книгу обратно в траву, крикнула через плечо:
— Татьяна, иди сюда! И подстилку захвати… Здесь Аська «Домострой» читает!
— Нужен мне твой Аська, — лениво отозвалась Татьяна. — Морду ему надо набить, чтоб не прятался по кустам.
Рита оставила ее слова без внимания, снова повернулась к Анисиму:
— Когда экзамен?
— Завтра.
— Зачем забивать голову всякой чепухой? Все равно завалишься и загремишь к зиме в армию, — сказала Рита.
— Вероятнее всего, — обреченно согласился Анисим.
— Ну, вот видишь! — Рита слегка сощурила свои мохнатые ресницы, разглядывая побагровевшее от слов Татьяны лицо Анисима, и вдруг спросила: — А ты вообще-то нормальный, Аська?
Анисим молчал. Сердце его все еще колотилось ощутимо. Но Рита, кажется, и не ждала ответа. Она села, поджала колени, положила на них острый подбородок и стала смотреть на блесткую от солнца реку. Ее круглое, крепкое красновато-кирпичное от загара лицо с блестящими скулами продолжало оставаться безмятежно спокойным. И руки, обхватившие колени, были коричневыми, крепкими, тонкими. Рита опять стала по-обычному незначительной, угловатой. Девушка как девушка. Пахло от нее песком, солнцем, травой… Только мохнатые ресницы и красные от лака ноготки на узких ступнях были неприятно женскими. Раньше Анисим не обращал на них внимания, а теперь ему почему-то было стыдно смотреть на эти красные ногти.
Он шумно вздохнул, переводя дыхание, и сказал:
— У тебя лицо как из благородного дерева.
Рита, не меняя позы, скосила на него глаза. Взгляд ее был томительно-долгим, насмешливым и многозначительным. Словно у них теперь появилась какая-то общая тайна.
— Вот еще придумал комплимент, — сказала она. — Говорить девушке, что у нее лицо деревянное!
— Я не то хотел сказать, — пробормотал Анисим.
— Все равно комплимент должен быть понятным, — убежденно сказала Рита. — Хотя вообще-то я поняла…
Она продолжала смотреть на Анисима. И Анисим подумал, что Рита, пожалуй, значительно взрослей его, хотя они и ровесники. Раньше ему это никогда не приходило в голову.
— А ты, оказывается, красивый, Аська, — сказала Рита. — Откуда у тебя такая мускулатура?
— Я утюги поднимаю, — сказал Анисим.
— Гм… утюги… Опять чепуха какая-то.
Анисим снова подумал, что надо бы объяснить Рите, как все получилось.
— Я пришел раньше… И лег здесь загорать, — заговорил он, едва справляясь с голосом. — А потом пришли вы с Татьяной…
Рита приподняла брови:
— О чем это ты?
— А про это… почему я… в общем… чтобы ты не подумала…
— Про что это я должна думать? Или не думать… Ничего не понимаю, — сказала Рита, но Анисим видел, что она понимает, потому что взгляд ее снова стал насмешливым и многозначительным.
— Помолчал бы ты лучше, Аська, — сказала она. — Правдоискатель.
На пустынной до того реке появились первые паруса яхт. Ветра не было, паруса не надувались и были неподвижны, и казалось, что река проросла гигантскими белыми острыми стеблями. Пронеслась вторая «ракета» — чудище с роскошным рыбьим телом на тонких, кривых металлических ногах. Это была восьмичасовая «ракета».
— Мне надо идти, — сказал Анисим.
— Сиди, — коротко приказала Рита.
Кажется, она тоже почуяла свою внезапно обретенную власть над Анисимом и теперь с удовольствием проверяла ее силу. И Анисим, растрепанный, потный, остался сидеть, неуклюже раскинув по траве свои большие ступни. А идти было необходимо: через полчаса отец и мать поедут в город на работу, и надо было выяснить, не собирается ли кто-нибудь из них перед работой заглянуть на городскую квартиру. Они ни в коем случае не должны были появиться там раньше Анисима. И потом — этот завтрашний экзамен. Никуда от этого позора не денешься.
— Сейчас придет Сергей Петрович, — сказала Рита. — Договорились идти компанией в лес, печь картошку. А то лето скоро кончится. Пойдешь с нами?
— Нет, — сказал Анисим.
— Но ведь мы выяснили, что заниматься тебе все равно не имеет смысла, — голос Риты стал ласковым.
Почему человек все время, как проклятый, должен делать не то, что ему хочется? Рита усмехалась тонко и томительно. А Анисиму все равно придется встать и уйти не позже, чем через пять минут, и уехать в Москву, и заниматься там разными делами, которые ему абсолютно не нужны, а в перерывах в отчаянии листать эту книгу в сером переплете, в которой он увяз безнадежно, как муха в меду. Но Рита продолжала в упор смотреть на него. И взгляд ее был так настойчив, что не трудно было понять: Анисим отказывается от куда большего, чем какая-то там печеная картошка.
Анисим подавил вздох и взглянул на Риту.
— Нет, не смогу, — с тоской сказал он. — Никак.
