Наконец показался голубоватый, вылинявший забор их участка, наполовину спрятавшийся в густо разросшихся кустах бузины. На веранде мать, отец и бабушка уже заканчивали завтрак.
Димов допил чай, отодвинул в сторону стакан и посмотрел на сына сквозь стекла очков. Анисим сидел, низко склонившись над тарелкой, ел столовой ложкой творог со сметаной, ел торопливо и жадно, но как-то бездумно, без удовольствия: отправлял в рот одну за другой полные ложки. Не глядя протянул руку, ухватил с тарелки большой красный помидор, надкусил его.
— Посолил бы хоть, — сказал Димов. — Невкусно без соли.
Анисим поднял на отца завороженный далекими думами, сумрачный взгляд.
— Посоли, говорю, помидор.
Анисим продолжал смотреть на отца, не видя его. Сок из надкушенного помидора стекал у него по пальцам. Лапища, как у слесаря, с удивлением подумал Димов, почему?
Анисим наконец очнулся от своих загадочных дум, послушно ткнул помидор в солонку. Покончив с творогом и помидором, начал пить чай так же торопливо, обжигаясь.
— Анисим, не фыркай, как лошадь на водопое, — сказала Вероника.
В развевающемся коротком халате, в тапочках на загорелых ногах, она сновала от стола в кухонный закуток в углу веранды и обратно, убирала посуду, — остроносая, с пушистой светлой челкой. И было странно, что она — маленькая и стремительная — мать этого мрачного парня с мощными плечами под выгоревшей пестрой ковбойкой.
Димов посмотрел на свою руку на краю стола, потом на руку Анисима, сжимавшую чашку, — одинаковые, с глубокими лунками, ногти, сухие пальцы со слегка утолщенными суставами. Только рука Анисима была крупней, и в его пальцах, обхвативших чашку, угадывалась недюжинная и почему-то неприятная Димову сила. Он снова перевел взгляд на свою руку. Нетрудно было заметить на ней первые следы старческого увядания: кожа была бледной и глянцевитой от сухости, в легких коричневых пятнышках. И непонятная тоска, внезапно разбудившая его сегодня на рассвете, снова медленно овладела Димовым. Он сидел, покуривая, — сухощавый, тонкоплечий, в белой рубашке с тщательно вывязанным галстуком, — и, слегка прикрыв припухлые веки за стеклами очков, прислушивался к этому непонятному чувству.
— Опять вы пристаете к Анисиму? Оставьте его в покое, — сказала теща Димова Устинья Лукьяновна. — Пусть ест без соли. Пусть чмокает и фыркает и живет, как хочет!
Бабка Устя была армянка из Ростова-на-Дону. У нее был горбатый, слишком большой для женского лица нос и очень черные глаза. А разговаривала она как донская казачка — «хакая». По утрам она пила странный чай, который называла калмыцким, — долго варила в кастрюле кусок кирпичного чая, потом добавляла молоко, соль и сливочное масло и пила его со специальными сухариками, поджаренными на бараньем жиру.
— Пусть живет, как хочет, — повторила она и, прикусив сухарик, посмотрела на Димова лихорадочно живыми, со старчески ехидной сумасшедшинкой глазами. Она хотела завязать спор, это было ее любимое занятие: несмотря на семьдесят шесть лет, воинственности в ней было хоть отбавляй. Но Димову не хотелось спорить.
Анисим пил чай и продолжал думать свои загадочные думы. Почему-то Димову казалось, что они должны быть греховного свойства… Сын влетел на веранду всклокоченный, разгоряченный, словно только что вырвался из потасовки. Какие видения встают сейчас перед его застывшими глазами? Какие мысли занимают его, когда он ранним утром, укрывшись за сараем, размахивает до изнеможения двумя рыжими от ржавчины утюгами? И какие внезапные желания заставляют его иногда посередине разговора сорваться с места и умчаться на своем разболтанном велосипеде неизвестно куда?
Он наверняка знает о жизни куда больше, чем представляется нам с Вероникой, подумал Димов. Мужские руки, щетина на щеках, уже познавшая бритву, ботинки сорок пятого размера, настороженность и конечно же греховная сумрачность во взгляде… Почему-то это мужское начало, неожиданно явственно проступившее в сыне этим летом, было Димову неприятно.
Бабка Устя с удовольствием грызла сухарики, прихлебывала свои жирный чай и поглядывала на всех озорными черными глазами, как всегда призывая к бою, — к любому бою, по любому поводу. Но никто не принимал ее вызова, и он витал над столом, как невидимый коршун, лениво помахивая темными крылами.
У Вероники в закутке что-то разбилось с праздничным звоном.
— Чашка. Третья за лето, — с удовлетворенным ехидством определила бабка Устя.
— Мама, твоя способность считать и запоминать убьет меня, — раздраженно отозвалась Вероника.
Димов прислушивался, как постепенно таяла, уходила из груди тоска.
