Рита отвернулась. И опять стала смотреть на реку. Река просыпалась. На разные лады застучали моторки, синий выхлопной дымок поплыл над водой, словно над городским асфальтом. Из-под моста медленно, как во сне, выдвинулся многоэтажный белоснежный «Константин Тренев». Яхты переместились вправо, в сторону водохранилища, и там, на просторе, паруса их распустились под ветром.
— Извини, Рита, — огорченно сказал Анисим. — Я действительно никак не могу. Извини!
Рита пожала острыми плечами.
— Что ты извиняешься? Мне-то что?
Из-за кустов появился Сергей Петрович. В каждой руке у него было по нейлоновой авоське, — одна набита тщательно вымытыми желтовато-мраморными картофелинами, в другой неправдоподобно крупные, тоже тщательно вымытые помидоры, фиолетовые луковицы и две бутылки — белая с водкой «Экстра», зеленая с вином.
Румяное, выбритое, протертое одеколоном и припудренное лицо Сергея Петровича улыбалось, бирюзовые глаза сияли.
— Привет, Ритатуля! — сказал он и победно раскинул руки с авоськами.
Рита повернула голову, оглядела его — невысокого, плотного, с раскинутыми, словно на кресте, руками, оглядела тяжелые, качающиеся в воздухе авоськи и улыбнулась ему так же тонко и заговорщицки, как минуту до того улыбалась Анисиму. Это было настолько неожиданно, что Анисиму захотелось встать с земли и ударить Сергея Петровича в его веселое лицо.
Анисим с первого дня знакомства все лето ненавидел Сергея Петровича и стеснялся этой своей ненависти, потому что Сергей Петрович вроде бы ничем ее не заслуживал.
Сергей Петрович был жизнерадостный человек. Он неутомимо радовался солнцу, теплой речной воде, лесу, простеньким цветам на лесных полянах, каждому грибу, каждой ягоде. Но почему-то именно эта жизнерадостность вызывала у Анисима тяжелую ненависть.
Сергей Петрович поднимал голову, подставлял лицо солнцу и говорил: «Свети, ласковое, свети сильней!» И говорил так, словно солнце для того только и существовало, чтобы греть его нежные щеки. Он снимал свои мокасины и импортные безразмерные носки, мокасины аккуратно ставил одни к другому, носки развешивал на кусте и шел к воде. Шел не торопясь, наслаждаясь каждым шагом, словно песок только для того и лежал узкой кромкой вдоль берега, чтобы маленьким, твердым, распаренным ступням Сергея Петровича было приятно ступать по нему… Он брал в руки найденный в лесной чаще гриб, ощупывал его, ухмылялся, и получалось, что гриб только для того и вырос, чтобы угодить в руки Сергею Петровичу… Ненависть поднималась в душе Анисима, а потом ему становилось стыдно, потому что не было ничего преступного в том, что человеку нравилось в отпуск греться на солнце и ходить босиком по песку.
Сергей Петрович опустил руки с авоськами. Сказал:
— Картошечка высший сорт! «Лорх»! Академик такой был, пятьдесят лет ее выводил.
Он говорил, а его бирюзовые глаза медленно, с удовольствием оглядывали сидевшую на песке Риту — ее поджатые к подбородку колени, выгоревшие на солнце волосы; скользнули сверху вниз по золотистой узкой спине… Академик пятьдесят лет выводил для него картошку. И Рита девятнадцать лет жила и росла для него. И он смотрел на нее, и его белые ладони уже предвкушали, как зашарят по ее телу (Анисим так и видел это) после того, как будет съедена вся картошка «лорх». Самым непонятным было то, что скуластенькое лицо Риты, поднятое навстречу его взгляду, было покорным. Они молчали, но им, кажется, и не нужно было говорить.
И Анисим, не успев даже подумать, почему он это делает, быстро выкинул вперед руку, ухватил своими темными от машинного масла пальцами Сергея Петровича за щиколотку и резко рванул на себя. Сергей Петрович легко, с удивившей Анисима легкостью, взмахнул руками и повалился на траву. Тяжелые авоськи описали в воздухе по кругу, шлепнулись на землю, выбив из травы пыль. Звякнуло бутылочное стекло.
Сергей Петрович, упав, сразу же присел, опершись на руки, и торопливо, с силой, выдернул ногу из цепких пальцев Анисима.
Глаза его округлились от удивления и смотрели на Анисима ошеломленно и с детской обидой. И Анисиму сразу стало стыдно дикого и необъяснимого своего поступка. Он в растерянности вытер ладонью вспотевший лоб. Ярость исчезла так же внезапно, как и пришла. И стало пусто на душе, противно и стыдно.
Сергей Петрович продолжал сидеть на траве, сморщившись, потер обтянутую узорчатым носком щиколотку. Пробормотал растерянно:
— У! Малахольный! Здоров, черт… Руки как клещи…
Рита тихонько засмеялась. Ее нисколько не удивила и не испугала внезапная выходка Анисима.
— Он утюги поднимает, — сказала она.
Сергей Петрович продолжал морщиться и тереть щиколотку.
— Утюги? Да, утюги… Поднимает утюги, подкидывает самовары, гнет раскладушки. Циркач чертов! Такие вот тихони самые бешеные. Не знаешь, что натворят…
Он уже пришел немного в себя, полез в авоську проверять, целы ли бутылки. Сказал, скосив на Анисима обиженные глаза:
— Он у меня еще получит, щенок!
— Не надо меня оскорблять, Сергей Петрович, — угрюмо сказал Анисим. — Я поступил плохо и прошу извинить меня.
