— Ф-ф-фу! Опять он извиняется! — фыркнула Рита и повернулась к Сергею Петровичу: — Целы ваши бутылки?
— Целы… А то я б ему… Ногу вывихнул, черт!
— Ничего с вашей ногой не случилось, не выдумывайте, — сказала Рита. — Мужчина, называется! А Аська пусть пойдет с нами. Татьяна! — крикнула она. — Ты не возражаешь, если Аська пойдет с нами?
— А мне плевать! — коротко отозвалась из-за кустов Татьяна.
— А вы не возражаете, Сергей Петрович?
Тот уже окончательно пришел в себя. Поднялся с земли, отряхнулся. Ответил великодушно, хотя голос его все еще дрожал от обиды:
— Что ж, я зла на психов не таю. Пусть идет… Только тогда надо еще пол-литра взять.
— А он не пьет, — сказала Рита.
— Не пьет, но выпить может. Знаем мы таких. Бык тоже не пьет, а может.
Пока они разговаривали, Анисим молчал и думал о том, зачем Рите надо, чтобы они оба пошли с ней в лес. Сначала она улыбалась ему, Анисиму, потом точно так же — Сергею Петровичу. А теперь улыбается обоим попеременно. Непонятно.
Сергей Петрович становился все великодушней:
— Мне не жалко, пусть выпьет. Я денег дам. Только пускай самолично смотается в магазин. Заодно возьмет мне две пачки «Явы». Забыл я… И чтоб не хамил больше. Ишь руки распускает!
— За это не беспокойтесь, — сказала Рита. — Рук он больше распускать не будет. Он вообще-то смирный. Просто не знаю, что на него нашло?
Нет, Рита улыбалась Сергею Петровичу не так, как ему, Анисиму. Улыбка ее, обращенная к Сергею Петровичу, была доверительной. Словно они, Сергей Петрович и Рита, были из одного племени, а он, Анисим, из другого. И разговаривали они о нем так, будто его здесь и не было… Анисим продолжал молчать и думал о том, что и в наружности у них есть общее. Они разные, и все равно, есть в них это общее — твердость и непроницаемость в лицах, самоуверенная жесткость в чуть раскосых, светлых, прозрачных глазах.
Сергей Петрович вытащил из кармана бумажник из узорчатой кожи. Протянул Анисиму десятку. Сергей Петрович был щедрым человеком, и потому, несмотря на его тридцать пять лет, ребята в дачном поселке принимали его за своего.
Снимал он комнату на даче у Татьяны и вот уже второй год проводил здесь, в поселке, отпуск, якшаясь с компанией, в которой все были моложе его.
— Я не пойду в лес, — сказал Анисим. — Не могу. У меня дела…
— Тогда возьми мне две пачки «Явы». По-быстрому!
Солнце светило для Сергея Петровича, река была для него, ягоды, цветы, печеная картошка, Рита… А теперь и Анисим должен был служить ему. Очухался и командует. А он, наверное, другого и не понимает — или командовать, или выполнять чужие команды. Унижать или самому унижаться. Но унижать, конечно, лучше. Куда приятнее! И если он, Анисим, съездит сейчас на велосипеде для него за сигаретами, Сергей Петрович будет считать, что Анисим унизился. И будет доволен этим. И ему не растолкуешь, что в этом нет никакого унижения, если один человек поехал для другого за сигаретами.
— Не могу, Сергей Петрович, — сказал Анисим. — Правда, у меня дела… Извините.
Бирюзовые глаза Сергея Петровича стали злыми.
— Какие у тебя, шалопая, могут быть дела? — сказал он.
На какую-то секунду Анисиму снова захотелось ударить его — прямо в середину чистого, белого лица. Но он подумал, что потом опять будет тяжело и стыдно. И противно. Да и наглость Сергея Петровича вдруг стала ему безразлична.
Он молча поднялся, подобрал с пыльной травы книгу и свою одежду и пошел к кустам, где у него был велосипед.
— Татьяна! — крикнула Рита. — Собирайся.
— Подождёте! — откликнулась Татьяна.
Анисим торопливо оделся, сел на велосипед. Рывком нажал на педали. Велосипед, прозвякав по кочкам, выкатился на тропинку, ведущую к дачному поселку. Теперь надо жать вовсю!
— Аська, пожалеешь! — услышал он за спиной голос Риты. Потом она что-то сказала Сергею Петровичу, и они засмеялись.
Анисим сжал зубы и пригнулся к рулю. Поганая это штука — смех за твоей спиной! Почему Сергей Петрович ближе Рите, чем он, Анисим? Они сейчас пойдут в лес, проведут там весь длинный летний день, и Анисим ничего не сможет сделать, чтобы не допустить этого. Сергей Петрович разожжет костер (он все делает умело и ловко), а потом будет вытаскивать для Риты из горячей золы обугленные картофелины, дуть на ладони, обжигаясь, и по-хозяйски поглядывать на нее твердыми бирюзовыми глазами… А его, Анисима, они считают дураком. Они всех считают дураками, кто не похож на них. И относятся к людям с ленивым презрением. Анисим многое знает про Риту. И все равно он целое лето день и ночь думает только о ней… Многие считают его глупым или странным, что для многих одно и то же. Может, они и правы… Родители придумали ему дурацкое имя. И рост у него нелепый, в любой толпе он на голову выше всех. А Сергей Петрович обычный, ладный, крепенький.
От беспорядочных этих мыслей на душе становилось все горше. Но горечь была особая — спокойная, мудрая, что ли? Анисим удивлялся, какая она одновременно острая и спокойная, — словно он повзрослел за это утро. И в незнакомом привкусе этой горечи была непонятная для Анисима связь с запретным видением на берегу реки…
