Он проснулся сегодня внезапно, как если бы кто-то прикоснулся к его плечу осторожной, но недоброй и настойчивой рукой. Августовское солнце ударило ему в глаза. Было ошеломляюще тихо. В углу на раскладушке неслышно спала Вероника. Она лежала на спине, укрытая до подбородка смятой белой простыней. Пушистым клоком застыла над ее лбом просвеченная солнцем челка. Солнце желтело на деревянных, свежеоструганных стенах комнаты. За окном в полной неподвижности замерли зеленые тополиные ветки. И эта неподвижность и тишина были — навеки. Казалось, что никогда уже не двинется ни один листок и навсегда, навечно, легло усталое солнце на деревянные стены, высветив медовые пятна сучков. И вечна эта жуткая гипсовая белизна простыни, неподвижное облачко надо лбом Вероники. И навсегда, на века, устремлено вверх ее лицо с острым, неестественно торчащим носом и бескровными, обтянутыми щеками…
Димов вдавил сигарету в пепельницу. Что это было? Мир, слава богу, снова обрел подвижность и звуки. Вот на веранде собственной дачи (правда, плохонькой) заканчивает утреннюю трапезу его семейство. Анисим сделал последний, самый большой и гулкий, глоток из чашки и раскрыл толстую книгу в сером переплете — «Историю России» Соловьева. Эту книгу он взял с книжной полки в кабинете Димова. Воинственная теща догрызла сухарики и теперь оглядывала мир своими бесстрашными глазами, словно прикидывая, с чего начать немедленное его переустройство по собственному плану и разумению. Из кухонного закутка вышла Вероника — жена. Челка ее взмокла от пота, и на лице уже не было печати вечности, а только следы быстротекущего времени: морщинки у глаз, розовые немолодые пятнышки на скулах. И хотя в последнее время с ней творилось что-то тревожное и непонятное, все равно выглядела она моложе своих лет. И тело ее под коротким застиранным халатиком — горячее, ладное, ловкое… Вот он — плод их любви, сын Анисим. Он немного похож на мать и немного на отца. И ни на кого не похож.
— Вероника, мне пора, я пошел, — сказал Димов, но остался сидеть на месте. — Сегодня мне нельзя опаздывать.
Димов неожиданно заметил, что сказанное им почему-то заинтересовало сына. Рука Анисима замерла над страницей.
— И мне нельзя опаздывать, — значительно сказала Вероника.
Она прошла в комнату, скинула халатик. В открытую дверь Димов видел, как она перед висевшим на стене зеркалом начала торопливо дергать гребенкой спутанную челку.
— Ты не смог бы сегодня заехать домой и взять почту? — спросила она. — Наверное, забили весь ящик.
Анисим смотрел в книгу и слушал. Кто его знает, что могло занимать его в этом разговоре.
— Не смогу, — сказал Димов.
Анисим успокоенно перевернул страницу.
Вероника все расчесывала перед зеркалом челку, — взобьет ее ладонью и снова расчесывает. Движения ее были бесконечны и бездумны, словно она не замечала, что делала, и не видела своего отражения в зеркале. Происходило обычное, будничное: женщина причесывалась — раз за разом, движением, доведенным до автоматизма, проводила расческой сверху вниз. А от привычной этой картины веяло бедой… Почему? Какая тревога поселилась в ее душе совсем недавно и то накатывала на нее, то отпускала? Димов чувствовал: сейчас Вероника вовсе не причесывалась, а молча, один на один, пыталась справиться с душевным смятением, тщательно скрываемым ото всех.
Издали, в маленьком белом лифчике с голубыми цветочками и таких же трусиках, она походила на подростка. И вместе с тем в линии ее худых стройных ног и поднятой к голове тоненькой руки, в белизне кожи была хотя и едва уловимая, но уже отчетливая немощность. И Димову пришла в голову неожиданная мысль: а что было бы со всеми ними — с Вероникой, Анисимом, тещей, — если бы он внезапно умер? Сегодня на рассвете? От инфаркта миокарда, например. С мужчинами под пятьдесят лет это теперь частенько случается. Инфаркт — мужская болезнь. Что они делали бы сейчас, в эти минуты? И что было бы дальше с этой женщиной в смешном лифчике и трусиках, с желтовато-карими озабоченными глазами, с не молодящей ее, жалкой челкой?
Ожидая в больнице серьезной операции, он не задавался этим вопросом. А вот сейчас почему-то он возник перед ним…
Сын сидел, отчужденно погрузившись в книгу. Какие слова сказать ему, о чем спросить, что сделать, чтобы пробить эту стену отчуждения?
— Наверное, ты зря залез в Соловьева, — осторожно сказал Димов. — Сейчас, перед экзаменом, это только лишняя трата времени. Надо было ограничиться школьными учебниками.
— Да, ты прав, папа. Но мне интересно. Извини…
Это «извини» звучало почти как «отстань». Вероника вышла на веранду в легком пестром платье, припудренная, готовая к очередному длинному, суетному и трудному дню. Ей как-то удалось там, у зеркала, справиться со своими неприятностями. Во всяком случае, выглядела она уже успокоенной.
