Внешне она нисколько не походила на мать, бабку Устю, и унаследовала от нее только любовь к острым восточным блюдам и склонность к внезапным бурным проявлениям чувств. Тогда в ее желтовато-карих глазах начинал поплясывать бабки Устин веселый и диковатый огонек. А русой челкой и особой острой сухостью лица она пошла в отцовскую родню. Димов встречал в русских провинциальных городках такие, словно подсушенные временем, сухие и тонкие лица.
— Ну, побежали, — сказала Вероника, как всегда, бодро, но, пожалуй, чуть бодрей, чем обычно.
— Теперь уже нет смысла торопиться, — сказал Димов. — Следующая электричка — через двадцать минут.
С канала донесся пароходный гудок — тревожный, как призыв. Потом на соседней даче заплакал ребенок. Жалкий, напряженный его голосок в хрупком утреннем воздухе тоже звучал как призыв — призыв о помощи… Листья на тополиных ветках, уже чуть тронутые августом, весело трепыхались, солнечные зайцы прыгали по стенам веранды. Отчего же опять эта внезапная тревога?
Бабка Устя взяла пачку газет и ушла на гамак, растянутый между двумя могучими, медными соснами. Будет сидеть с высокомерным видом, пока не прочтет все газеты от первой до последней строки… Интересно, а ей в семьдесят шесть лет бывает жутко проснуться среди ночи или на рассвете? А Анисиму?.. Бабка Устя атеистка, она не верит в бессмертие души. Значит, и перед ее дерзкими черными глазами мир иногда застывает навеки, насовсем, бесповоротно. Значит, и ей знакомо это внезапное прикосновение осторожной и настойчивой невидимой руки… Ведь и он сам только недавно начал понимать, как хрупка и беззащитна человеческая жизнь. Вот почему, наверное, старые люди не любят, когда их близкие уходят куда-нибудь из дома. Они еще живут, но уже наполовину принадлежат вечности, и ее припахивающий похоронной хвоей, сладковатый ветерок обдувает их поблекшие щеки и добирается иногда до замерших в ожидании душ, и слово «навсегда» раскрыто для них во всем своем обнаженном величии. А восемнадцать лет — это возраст солдата, свято верующего в личное свое бессмертие.
Бабка Устя прочтет газеты и примется готовить обед. А может быть, сядет за разбитое пианино и сыграет что-нибудь быстрое и громкое, для собственного удовольствия. Когда-то она была пианисткой… Бабка Устя не ложится днем отдыхать, Димов ни разу не видел ее в халате и непричесанной. Все ее поступки отчетливы, ясны, непреклонны я воинственны.
— Идем же, — нетерпеливо позвала Вероника.
Несмотря на то, что времени в запасе было много, выйдя за калитку дачи, Вероника сразу пошла очень быстро, — по-другому ходить она не умела. Димов, чуть приотстав от нее, терпеливо отмеривал шаги своими длинными ногами по знакомой дачной улице и думал: Вероника всегда ходит быстро, почему же сейчас кажется, что она не просто торопится к электричке, а убегает все от той же беды, с которой только что единоборствовала там, у зеркала, бездумно взмахивая гребенкой?
Когда до платформы оставалось пять минут ходу, Вероника внезапно остановилась посреди широкой сосновой просеки и сказала:
— Мы так ничего не решили с отпуском.
— А почему это надо решать сейчас, на ходу? — удивился Димов.
В конце просеки появились трое: невысокий, плотный мужчина лет тридцати пяти и две девушки. У мужчины в каждой руке было по набитой авоське — картошка, помидоры, бутылки. Одна из девушек, — высокая, в синих эластичных брюках в обтяжку, с выгоревшими на солнце желтыми волосами, — несла под мышкой свернутое в трубку байковое одеяло, другая, — хмурая, с квадратными плечами, в красном сарафане, — крутила на ходу в воздухе купальником, видимо, для того, чтобы он скорее просох.
Вероника не заметила их, порывисто прильнула к Димову худеньким телом, произнесла с непонятным волнением:
— Андрюша, я не желаю больше все лето торчать на этой даче уже который год подряд! Мы должны поехать с тобой куда-нибудь вдвоем!
Мужчина и девушки приближались. Вероника услышала за спиной хруст шагов, оглянулась, продолжая прижиматься к Димову. Мужчина и девушки молча прошли мимо, и только высокая, в синих брюках глянула на Димова из-под накрашенных ресниц неожиданно женскими, оценивающими глазами.
Они шли не торопясь, исполненные брезгливого презрения к миру. Мужчина по-хозяйски припечатывал к пожухшей, с песчаными проплешинами траве ноги в начищенных до блеска, маленьких, как у подростка, мокасинах. Девушки с вызовом покачивали бедрами, хотя вызов их на пустынной просеке оставался безответным.
— Обрати внимание, — шепнула Вероника, и голос ее почему-то прозвучал встревоженно и грустно. — Вон та, высокая… она нашему Аське нравится. Я знаю. Все лето…
