Задыхаясь, Северин добрался до машины, теперь полностью открытой палящему солнцу. Голова Мари безжизненно опустилась вперед, глаза закрылись, лицо стало ярко-красным. Маленькая грудная клетка не поднималась и не опускалась.
Где же ключи? Не в карманах. Нигде их нет!
Северин попытался разбить окно локтем. У него ничего не получилось.
Он побежал обратно к входу в филармонию, чтобы поискать ключи от машины. В итоге нащупал их в единственном кармане брюк, в котором не проверил.
Когда он наконец отпер машину и вытащил дочь, пульс Мари все еще бился: слабо, медленно, нерегулярно. Он помчался с ней в больницу, проезжая на красный свет, против потока по улицам с односторонним движением. Выбравшись из машины, прижал ее к себе и бросился в приемный покой.
Она выжила.
Открыла глазки цвета лесной зелени. И беспомощно улыбнулась.
Но врач сообщила ему, что Мари больше ничего не будет слышать правым ухом.
Он позвонил Ане и все ей рассказал. Покаялся. Конечно, отпущения грехов не последовало. Зато последовали упреки. Крики. Затем недоумение. Тишина.
В последующие недели они ездили от одного специалиста к другому, только чтобы каждый раз слышать один и тот же ответ: повреждения слуха Мари непоправимы. Северин отчаянно искал способ изменить ситуацию, но на этот раз у него не оказалось нужных инструментов.
Их с Аней брак дал трещину задолго до того случая. Теперь же он распадался в нескольких местах, и совместная жизнь становилась невыносимой. Чувство вины Северина переполняло дом. Независимо от того, высказывала это Аня или нет. Сам Северин постоянно озвучивал обвинения в своей голове. Как злую мантру. Он старался не подавать виду перед Мари, скрывая от нее слезы и отчаяние. Однако чувство вины ломало его все больше и больше.
Когда Аня прокричала, чтобы он уходил из дома, Северин собрал самые необходимые вещи и отправился к Мари. Сказал дочке, что всегда будет любить ее и что она никогда не должна забывать об этом. Мари кивнула и ответила:
– Хорошо, папа. Обязательно.
А потом она продолжила играть с пластилином и лепить мир так, как ей хотелось.
Северин не знал, куда пойдет после этого, не знал, как долго будет идти.
Он знал только, что дорога ведет его прочь от чувства вины.
Тем не менее с каждым днем, когда он все больше отдалялся от него, это чувство росло, ведь теперь отец не только забыл дочь в раскаленной машине, но и бросил ее. И Северин шел дальше, потому что это был единственный путь, который казался ему возможным. Он шел неделю, месяц, год. Чувство вины за ним превратилось в гору, которую уже не получалось перешагнуть. Оставался лишь один способ: раскапывать ее руками и чувствовать тяжесть на плечах. Но для этого он был слишком труслив.
Иногда ноги сами несли его обратно, потому что он не решился бы это сделать. Дальше он шел в детский сад Мари и издалека наблюдал за своей прекрасной дочерью: как она смеется и играет в классики, как кружится, когда на CD-проигрывателе играет детская песенка Anne Kaffeekanne, как брезгливо ест горох в обед и как прячется за сиренью, пока другой ребенок считает до десяти.
– Иду искать!
Каждый раз ему хотелось подойти к ней, но каждый раз он знал, что не заслуживает этого счастья, поскольку разрушил то, что никогда не сможет восстановить. Создал звук, который отныне всегда будет звучать не так, как надо.
– Меня не интересует, чем ты занимался все это время и почему, – вырвала его из воспоминаний Аня. – Я уже давно прошла этот этап. Я могла бы простить тебе то, что ты тогда оставил Мари в машине. Но не то, что ты просто исчез. Ты мне больше не нужен. И я больше не хочу быть с тобой. Единственное, что мне сейчас нужно, – это развод. – Она указала на Мари. – Но ты нужен своей дочери. Мари задается вопросом, что с ней не так, ведь у всех остальных детей есть отец, а у нее нет. Разберись с этим! Возьми себя в руки, черт побери, и стань для нее отцом, насколько сможешь! И только попробуй опять исчезнуть! Только попробуй! Когда я потом тебя найду!..
Северин посмотрел на Мари, которая сейчас причесывала Беттину маленькой розовой расческой.
– Есть ли у меня вообще шанс наладить отношения с ней после того, что я?..
– Она не помнит, что ты сделал. Я не рассказывала ей об этом, и пусть так и остается. Мы договорились?
Аня плотно сжала веки, но слезы все равно вырвались наружу. И из горла послышались рыдания, которые она до сих пор сдерживала.
Тут подбежала Мари, а за ней и Беттина.
– Мама, ты плачешь?
– Нет, зайка. – Аня отвернулась от нее. – Я смеюсь.
– Тогда я тоже буду смеяться. – Мари начала смеяться и танцевать. Беттина взволнованно крутилась вокруг нее. – А папа теперь вернется к нам?
– Нет, Мари, – ответила Аня, не оборачиваясь к ней.
– Он может жить в гараже. Тогда ему не будет слышно, как ты его ругаешь.
Аня пробуравила Северина полным слез взглядом.
– Но с этого момента ты можешь навещать папу, если захочешь.
– Да, – ответил Северин. – Я буду очень рад. Ты можешь приезжать ко мне сюда, когда пожелаешь.
– А олененок тоже будет тут?
