Кати не стала упоминать, что эта истина открылась ей в подростковом комедийном фильме 1980-х годов. Причем открыл ее антагонист. Тем не менее правда есть правда, независимо от того, из чьих уст она звучит.
Северин обернулся к ней.
– Но и доверие сначала должно вырасти! Необходимо научиться доверять друг другу. Теперь мы можем это сделать благодаря тому, что произошло. Между нами больше нет секретов. Серьезных, по крайней мере. – Он хотел взять ее за руки, но в одной она держала ножницы, а в другой – расческу. – И – знаю, тебе не нравится это слышать – то, что между нами, – это судьба. Я искал тебя всю свою жизнь, сам того не осознавая.
– Я долго думала. – Кати повернула голову Северина вперед и пустила в ход ножницы. Однако разрезала только воздух вокруг его волос.
– Почему это звучит так, будто мне нечему радоваться?
– Знаешь, почему ты веришь в судьбу? – Она не стала дожидаться ответа. – Если она действительно существует, то невозможно быть в чем-то виноватым. Все происходит так, как и должно происходить. Тогда случившееся с твоей дочерью – тоже дело рук судьбы, а ты всего лишь сыграл роль марионетки. Это дарит свободу, понимаю. Судьба – это милосердие. Но, к сожалению, в реальности ее не существует, и нам приходится жить со своими ошибками. Но опять же, значит, все правильное, что мы делаем в жизни, тоже зависит от нас самих. – Кати отложила ножницы в сторону. – Северин, ты должен научиться жить со своим чувством вины. – Она сняла с него парикмахерскую накидку. – Но ты прав в том, что касается доверия: оно должно вырасти. Ему требуется время. Так дай же мне время. Я не могу обещать тебе, что что-то вырастет. Но без времени в любом случае не вырастет ничего.
Северин встал, наклонился к Кати и нежно поцеловал ее в щеку.
– Мне очень жаль, что я не рассказал тебе. Жаль, что я не могу вернуться в прошлое.
Затем он ушел, не сказав больше ни слова.
Прежде чем Кати сообразила, что хотела ответить, Камбала занял место напротив нее.
– Так, теперь моя очередь! Сегодня ты наконец-то можешь сделать мне мелкие кудряшки!
Дворец сверкал в теплом свете осеннего солнца, словно старался убедить Кати не отказываться от него. Он пытался напомнить ей о счастливых часах в летнем саду, когда она прыгала через фонтаны поливальной машины на лужайке, о том, как сгребала осенние листья большими граблями, а потом падала на эту хрустящую гору, о снежных ангелах зимой. Да, были и хорошие моменты. Но разве они не всегда есть? И из чувства самозащиты мы помним их лучше, чем все плохое. Как сияющие звезды, которые заставляют забыть об окружающей черноте. Но если трезво взглянешь на небо, то обязательно поймешь: свет пробивается лишь крохотными точками, маленькими, как булавочные уколы, сквозь плотную темную ткань.
– Нам уже пора приступать, – нетерпеливо заявил Лукас, постучав по своим цифровым наручным часам. – Вы говорили, что мы начнем ровно в «ноль-ноль», а уже три минуты.
Кати погладила его по голове. Она слишком поздно поняла, что ему это совсем не нравится.
– Да, давай доведем дело до конца.
Кати действительно требовалось время, чтобы подумать. О Северине, о себе, о них обоих. Но если она собиралась улететь с последними журавлями, нужно было быстро освободить дворец.
Кати велела Лукасу упаковать книги со стеллажа в гостиной в большие коробки, а сама начала с уцелевших после ее атаки фарфоровых клоунов, которых завернула по отдельности в газеты и аккуратно уложила в ящик – коллекцию предстояло продать. Каждое широко улыбающееся лицо своей ухмылкой давало ей понять, что между ней и матерью не было ничего общего, что самый близкий ей человек оказался самым чужим из всех.
Когда она занялась шкафом-стенкой с пыльными пластинками, которые никто не включал много десятков лет, у нее за спиной внезапно возник Лукас.
– Мне написать на них правильные адреса и наклеить почтовые марки?
Кати обернулась. Лукас держал в руках стопку писем.
– Они были перевязаны куском бечевки, – объяснил он. – Но узел сделали неправильно. – Он протянул стопку Кати. – Здесь есть и для вас. Хотите, чтобы на нем я тоже написал адрес и наклеил марки, или отдать его вам прямо сейчас? Хотя официально у меня нет на это полномочий.
С полдюжины конвертов.
Кати пролистала их.
Она сразу узнала почерк. Размашистость слов напоминала ее собственную, только чуть более угловатую.
Письма от ее матери…
Первое предназначалось бывшей соседке, которая всегда ставила свой гриль так близко к границе участка, что дым шел в дворцовый сад.
Следующее она адресовала Ирене Клеммрот, которая на голосовании вырвала из рук матери пост председателя местной женской организации.
Номер три достался ее бывшему начальнику в муниципалитете, который обошел ее при повышении.
Каждый раз Кати бегло просматривала содержимое.
Ее мать оскорбляла адресатов. Избыток злости искажал почерк. То, что Кати сначала приняла за чернильные кляксы, оказалось слезами, из-за которых размывались слова и целые строки.
Последние три письма были адресованы отцу Кати, ее дяде Мартину и ей самой.
