Далее они отправились в «Женскую парикмахерскую „Роза“» (но не заходили), заглянули в витрину соседнего тату-салона, где сейчас были выставлены различные рисунки животных, прошли мимо «Кинотеатра Вальдштайн», сквозь стеклянную входную дверь которого виднелись сложенные экспонаты Арктического музея (Кати взглянула лишь мельком, иначе не выдержала бы), к спортивной площадке (федеральные молодежные игры: никаких почетных грамот, только свидетельство об участии), миновали небольшой, окруженный рвом с водой замок, внутри которого размещался шикарный ресторан, и прошли по маленькой торговой улице, где с каждым годом появлялось все больше пустующих мест, словно они были заразными. Та же участь коснулась и бывшего отделения банка, где Кати открыла свой первый счет и получила в качестве приветственного подарка свинью-копилку, разрисованную пестрыми цветами… Кати понятия не имела, куда она делась. Сегодня там находилась мастерская по ремонту мобильных телефонов.
Кати пыталась вспомнить отполированные деревянные стойки, аппарат, который считал монеты, стенд с различными бланками, ручку для подписания документов, закрепленную на маленькой цепочке, печатающее устройство для выдачи выписки со счета, маленькие шкафчики (она никогда не встречала никого, кто владел бы одним из них).
– Все выглядит по-другому, когда видишь это в последний раз. – В голосе Кати звучала меланхолия, словно мелодия в миноре, подумал Северин. – Как будто это место превратилось в деревню-музей под открытым небом. Мне следовало гораздо раньше совершить такую прогулку, она полностью меняет угол зрения.
Северин попытался заглянуть ей в глаза, но Кати избегала его взгляда.
– Кати, правда, задержись еще немного.
– Северин…
– Разве бывает что-то лучше, чем жить в мире, где ты уже все высказала? Разве это не более ценный дар, чем начинать все заново там, где невысказанные вещи валяются, как выброшенные банановые кожурки, только и ждущие, чтобы ты на них поскользнулась? И где год за годом тебе приходится быть все более и более осторожной, чтобы этого избежать?
– Банановых кожурок больше не будет. По крайней мере, крупных. В будущем я собираюсь говорить все напрямую.
Северин кивнул. Не потому, что понимал ее, а лишь потому, что понимал одно: сейчас нет смысла говорить на эту тему.
– Я должен сказать тебе кое-что еще. Кое-что важное.
– Здесь?
Северин указал на музыкальную школу, на стене которой были нарисованы ноты.
– Они же не из «Пасторальной симфонии», да? – Кати рассмеялась, но быстро поняла, что Северин настроен серьезно.
– Нет, но музыка свела нас вместе. А ты ведь веришь в знаки, не так ли? – Он взял ее за руки так осторожно, как подбирают хрупкие ракушки на пляже. – В твоем представлении наша встреча – обыкновенный случай. – Кати поняла, что Северин тщательно подбирает слова. Создавалось впечатление, будто он читает их. – А каждое совпадение – это возможность. Как для хорошего, так и для плохого. Я хочу стать твоим счастливым случаем, Кати Вальдштайн. А ты будешь моим. И неважно, что еще произойдет.
Он улыбнулся ей, и мозг Кати без спроса включил пластинку с «Пасторальной симфонией».
– Ты
Надгробие из черного полированного гранита наконец-то доставили. На нем значилось: «Хельга Вальдштайн – любимая жена и мать». Шрифтом с засечками, золотыми буквами, которые сейчас подсвечивали лучи теплого послеполуденного солнца. Под датами рождения и смерти была выгравирована старая кинокамера на трехногом штативе, как будто кино было ее жизнью.
Все в точности так, как указано в завещании.
– Мне уйти, пока ты читаешь? – спросил Северин.
– Нет, пожалуйста, останься. Настало время, когда правда перестала быть секретом. Все должны знать то, что моя мать держала в тайне. И можешь спокойно рассказывать остальным, ладно?
– Ты должна сделать это сама, в конце концов, это твоя история.
– Но я скоро уеду, даже если ты все еще не хочешь в это верить.
Кати встала перед прямоугольным бортиком могилы, засыпанной белым гравием. Справа перед надгробием установили лампу, в которой исправно нес службу садовый фонарик на солнечных батарейках, а слева вмонтировали защищенную от непогоды фоторамку со старой фотографией ее матери. На ней она была запечатлена в то время, которое сама всегда называла «своим полным расцветом». Снимок сделал фотограф из газеты на премьере большого голливудского фильма в их кинотеатре. Хельга тогда надела настолько роскошное шифоновое платье, настолько блестящие туфли на высоких каблуках, что посторонние гости приняли ее за исполнительницу главной роли.
Могила действительно была оформлена со вкусом.
