Любимая мама,
да, любимая мама. Я сама удивляюсь, что мое письмо к тебе начинается именно так, что оно должно начинаться именно так. У меня есть все основания презирать тебя. Из-за всего, что ты делала со мной на протяжении десятилетий. Выставила курс на несчастье. Своей собственной, своей единственной дочери.
Я бы с удовольствием тебя возненавидела, так было бы проще. На сто процентов чистой, незамутненной ненавистью. Но, несмотря ни на что, ты по-прежнему моя мать, а мне, как и всем людям, суждено было с рождения любить собственную мать. Безоговорочно. И верить в любовь матери так же безоговорочно. Именно так я и делала. И это стало моей самой большой ошибкой.
И даже сейчас осталась какая-то часть этой веры и часть моей любви к тебе, которая еще не исчерпана. Ее оказалось так много, что ты не сумела отнять у меня ее всю без остатка.
Несмотря ни на что, я все еще хочу верить, что ты любила меня.
Но это была любовь, которую ты не могла себе позволить, которой не позволялось существовать, потому что любви, которая привела к моему рождению, тоже не позволялось существовать. Я не знаю, любила ли ты Мартина, но он определенно тебя любил.
Можешь объяснить мне, почему любовь так невероятно слепа, что всегда падает на бесплодную почву? Что за расточительство! Чувств, времени, счастья. Пускай какая-то часть моего сердца до сих пор любит тебя или хотя бы хочет любить, я не могу простить тебе того, что ты сделала. Но, по крайней мере, могу понять, хотя бы немного. Возможно, настолько, чтобы в какой-то степени примириться с этим. Когда-нибудь.
У меня есть вопросы, так много вопросов, на которые я никогда не получу ответов. В ближайшие несколько лет мне придется отпустить их, как камни, которые таскаешь за собой, а в конце концов выбрасываешь на обочину.
Ты намеренно отравляла мне жизнь? Или не признавалась себе в своей ненависти ко мне и всему, что я воплощаю? Никому мы не врем так привычно и умело, как себе самим.
Возможно, ты убеждала себя, что на самом деле все это для моего же блага, поскольку тебе было бы невыносимо смотреть в лицо собственной злобе.
Но я думаю, в глубине души ты осознавала, что это неправильно. Поэтому всегда делала для меня что-то хорошее – уже после того, как в очередной раз отравляла мне жизнь. Иногда я получала в подарок роман, который давно хотела, как-то раз мы ходили на концерт в город – на музыку Бетховена, как я теперь понимаю. Да, мы даже ездили вместе на море после того, как ты сорвала мое обучение в салоне. После содеянного ты вдруг становилась заботливой, вдруг становилась матерью. Эти моменты облегчали тебе дальнейшую жизнь с самой собой? Или, наоборот, только усложняли?
Вопросы, так много вопросов.
Во всяком случае, теперь я знаю, почему ты так рано провела со мной беседу на взрослую тему. Мои одноклассницы еще понятия не имели, что означают пчелки и цветочки, а я уже знала, как предотвратить беременность. По крайней мере бы от этого ты хотела меня избавить – от участи из-за ребенка застрять в жизни, которую никогда не хотела. От того, что стало твоей судьбой. Ты не смогла наверстать отставание и завершить учебу в вечерней школе, не смогла построить карьеру, которая представлялась тебе возможной, и вместо этого вынуждена была работать на некомпетентных начальников. Ты не могла путешествовать и, имея ребенка, не могла расстаться с мужчиной, которого, вероятно, никогда не любила.
Но как раз это ты и могла сделать. Должна была сделать. И ты могла и должна была говорить. Ты не только сама жила во лжи, ты заставила жить во лжи меня, папу и Мартина тоже. Ты взвалила эту ложь на всех нас. Но если нести ложь вместе, легче не становится. Ложь становится только тяжелее и тяжелее.
Тебе следовало отправить свои письма. У тебя был выбор. Мне же ты его не дала. И тем самым не позволила нам любить друг друга так, как мы обе нуждались в этом. Не позволила нам поддерживать друг друга, объединиться на почве того, что произошло.
