Неловкость, которую чувствовали некоторые студенты, перерождалась в нечто иное. Чем громче звучал ее голос, тем он делался отчаяннее и визгливее. В толпе послышались смешки. Потом кто-то фыркнул. Оратор еще несколько секунд смотрела на нас. Смотрела так, будто ей закатили пощечину. Мне даже стало ее немножко жаль, потому что в тот момент она выглядела бесконечно одинокой, хотя и стояла в толпе. Но все это она навлекла на себя сама – своими истерическими экстремистскими заявлениями. Она развернулась и убежала с трибуны.
Я посмотрела в сторону в поисках Цзиня.
Губы его кривила странная улыбка. Он, похоже, не думал, что за ним кто-то наблюдает. Да, черты его лица всегда казались мне очень красивыми, но в тот момент было в них что-то неприятное.
Кто-то нажал кнопку на радиоприемнике, зазвучала музыка. Про девицу тут же забыли – некоторые студенты начали танцевать. Напряжение спало. С политикой было покончено. Пришло время выпить.
Мы отправились в «Восточный склон». Цзиня опять окружала толпа поклонников. Я чувствовала, что у меня кружится голова. Одной рукой я сжимала в кармане листы бумаги. Мне казалось, что я очень точно зафиксировала все его аргументы, и, хотя вокруг него сейчас роились поклонники, мне было невероятно легко внутри, потому что именно мне он доверил записывать свои слова. А в том, что речи его должны дойти до потомков, я нисколько не сомневалась.
Я ушла в свои мысли, и тут кто-то вдруг прикоснулся к моим волосам.
Цзинь смотрел на меня.
– Хочешь отсюда уйти? – спросил он – глаза усталые, но улыбающиеся. – День выдался длинный!
Никакой коктейль, наркотик, никакое переживание не доставили бы мне столько удовольствия и восторга: он стоял передо мною, ласково до меня дотрагивался, просил моего согласия. Меня обуяла такая радость, что я смогла только кивнуть.
Мы вместе дошли до общежития, я опять пробралась к нему в комнату. Он налил нам по бокалу виски. Снаружи закапал дождь.
Я вытащила свои записи.
– Кажется, я все успела зафиксировать, – сказала я негромко. – Это было просто… ну, то, что ты сказал… честно, это было так…
Я смущенно хихикнула. Он улыбнулся. Такой близости с Цзинем я не чувствовала уже много месяцев.
– Прости, – извинился он, – я несу какую-то чушь. Но не могу тебе не сказать, что мои сегодняшние слова действительно имеют определенный смысл. Не только для меня… но и для всех остальных!
Я несмело положила свои записи ему на стол.
Цзинь смущенно улыбнулся, но выглядел при этом довольным, раскованным. Я прекрасно считывала все его чувства, мне для этого даже не нужно было до него дотрагиваться – и удовольствие, которое я испытывала, не сводилось к одной только эротике. Я будто бы росла над собой.
Цзинь глянул на меня, отвел взгляд.
– Ты, как всегда, слишком ко мне добра. Я… я-то не считаю, что сказал что-то выдающееся. Просто выразил общие мысли…
Он умолк.
– Думаю, что способность их выражать – тоже своего рода дар, – решилась возразить ему я.
– Ну, даже не знаю.
И он вдруг по-мальчишески хихикнул.
– Но в любом случае я уж всяко не опозорился, как… эта безмозглая сучка, которая выступала после меня.
Эти грубые слова настолько не вязались с тоном речи, которую он только что произнес с трибуны, с деликатностью, с которой он пригласил меня к себе в гости. Изумление, похоже, невольно отразилось у меня на лице – Цзинь даже отступил на шаг, что бывало крайне редко.
– Ох, прости, пожалуйста. Я говорю ужасные вещи. Но ты пойми…
Он посмотрел на меня так, будто от моего суждения зависела вся его жизнь. И заговорил очень уверенно:
– Важно, чтобы ты это поняла. Такой… человек… с такими крайне левыми взглядами… может, он и хочет как лучше. Но когда заходит речь про радикальную демократию – ну, сама видела, чем это заканчивается! Это призыв к разрушению нашей политической системы, к тому, чтобы запустить сюда через заднюю дверь Запад, чтобы мы оказались под управлением и контролем Соединенных Штатов. Меня такие люди всегда изумляли. Если они так сильно ненавидят Китай… почему бы им просто не уехать в США?
– Да-да, я с тобой совершенно согласна. Сама не понимаю, о чем она думала. И вообще она очень странная, правда?
Он кивнул, ухмыльнулся.
– Ну просто… охренеть какая странная.
Несколько секунд мы с улыбкой смотрели друг на друга.
– Чего-то мы совсем злые, – заметил Цзинь, все еще ухмыляясь.
– А по-моему, нет, – хихикнула я.
И тут дверь в его комнату распахнулась. На пороге стояла миловидная девушка; увидев Цзиня, она радостно засмеялась.
– Привет, пришла узнать, не хочешь ли ты…
Она заметила меня, лицо вытянулось. Тон голоса из интимного, ласкового, игривого сразу стал вежливым и опасливым.
– А… я попозже приду. Это… совсем не срочно.
Мне запомнились ее глаза. Красивые, выразительные – куда до них моим собственным, совершенно не примечательным.
Цзинь на несколько секунд замер, устремил взгляд в потолок.
Я сразу поняла, что они вместе. Поняла в ту же секунду, когда увидела сперва ее лицо, а потом и его, – у меня не осталось ни малейших сомнений. Тем не менее я попыталась этого не выдать.
