Я встала, сполоснула лицо и снова вышла на улицу. Стояло раннее утро, не позже семи, начинался новый день – на автобусных остановках выстраивались очереди, голоса вплетались в гул уличного движения. Я перешла через проспект, спустилась со склона; гул голосов и машин стал далеким и неразборчивым – я оказалась на кладбище. Послышалась нежная тихая трель соловья – напевная, печальная, а на заднем плане визгливо и склочно чирикали воробьи. Я шагнула на мягкую траву – над рядами надгробий клубился утренний туман, лучезарный в свете солнца.
Я дошла до бабушкиной могилы.
Здесь у меня всегда перехватывало дыхание. До сих пор случались моменты, когда я обо всем забывала – рассеянно бродила по дому и все ждала, что услышу перестук ее спиц или ее низкий раскатистый голос, осуждающий какую-то глупость, прозвучавшую по радио. Даже когда бабушка задремывала в кресле, мне чувствовалось что-то надежное, непреходящее в том, как она своим присутствием заполняла пространство; я смотрела на нее глазами ребенка, и мне даже в голову не приходило, что когда-то мы разлучимся. Видимо, во мне еще сохранилось что-то от того ребенка, потому что я никак не могла привыкнуть к существованию небольшого аккуратного надгробия в этом смиренно-печальном месте, примирить его с памятью о бабушке, с масштабом ее личности, с ее воинственным взрывным характером и с мягкой непреложностью ее доброты. По душе полоснуло горем – от этого иногда прерывается дыхание, но потом я снова взяла себя в руки. Прихорошила цветы на могилке, заговорила.
– Прости, что долго к тебе не приходила, по-по, но очень много всего навалилось. Я изо всех сил стараюсь учиться в университете…
Я попыталась что-то добавить, но слова не шли. Я продолжила, совсем тихо.
– С Цзинем у нас все плохо. Мне кажется, мы уже никогда не будем вместе, но ты бы этому только обрадовалась. А эту ночь я провела с другим парнем. Этому ты бы не обрадовалась. Только пожалуйста, не суди меня слишком строго. Он… очень славный. И еще он… добрый. Столько всего изменилось и так быстро. Мне иногда очень хочется остановить время, чтобы все осталось как прежде. Очень хочется. А еще очень жалко, что тебя нет с нами. Передай дедушке мой привет.
Я дотронулась пальцем до холодного надгробия. Нежно ворковали голуби, я слышала вдали шум машин. Вряд ли я действительно верила в то, что бабушка меня слышит, но этот разговор приносил мне внутреннее облегчение, я чувствовала, как тяжесть и печаль отступают, а в глазах делается горячо от слез; это были слезы счастья от воспоминаний о прошлом и трепета перед необъятным, простиравшимся передо мной грядущим. Я встала и пошла прочь по тихим безлюдным аллеям, я думала про завершившуюся ночь, про Ли Цзе, его ласковую настойчивость. Только вчера я была девственницей, а сегодня уже нет. Невероятные жизненные изменения, невероятные, но при этом неизбежные. Бабушка была с нами – и вот ее нет.
Я положила ладонь на живот и внезапно осознала, что и мое тело в состоянии выносить ребенка, зачать новую жизнь. В этой мысли было нечто изумительное, ошеломляющее, на миг меня захлестнули тепло и гордость. Я вдруг ощутила, что наконец-то действительно стала взрослой.
Настал канун нового, восемьдесят девятого года. Пятое февраля. Год Змеи. Первый год, прожитый без бабушки. День клонился к вечеру. Праздник на нашем этаже был в полном разгаре – веселый, искрометный, как всегда: дети носились туда-сюда, восторгались сладостями и подарками, взрослые доброжелательно переговаривались или, с довольным видом усевшись на стул, наблюдали за происходящим и потягивали вино. Бабушку никто не упоминал, но я уверена, что она была у всех в мыслях.
На кухне я заметила маму – она варила рис. Стояла в задумчивости, с выражением тихого довольства на лице, плохо вязавшегося с грустным, усталым взглядом. Мне она в тот момент показалась совсем девочкой, однако в волосах, слипшихся от пара из кастрюли, я приметила первые седые пряди, под глазами морщинки, истончившуюся увядшую кожу. Мама здорово состарилась и выглядела невыносимо одинокой. Я ускользнула обратно в толпу, которая то вливалась в нашу квартиру, то выливалась обратно.
Заметила братишку – они с друзьями играли в карточную игру «Малыши из мусорного бачка», у каждого нарисованного там ребенка были собственные гротескно-живописные увечья. Мне эти карточки казались какой-то жутью, но брат и его друзья ушли в игру с головой.
