– На самом деле, конечно, он совсем не такой. Я же уже сказала, что вообще плохо его помню.
Я бледно улыбнулась. Несмотря на всю сложность наших с Цзинем отношений, мне мучительно было слышать критику в его адрес – как будто она относилась и ко мне тоже.
А-Лам воспитанно, дипломатично сменила тему.
Мы еще немного постояли снаружи, допили на холоде вино. Посмеялись, вспоминая общее прошлое, местные закоулки, по которым когда-то шастали. Все детство аккуратно уложилось в две нити разговора, потому что воспоминания успели поблекнуть, как поблекли очертания облаков во тьме у нас над головами. Бокалы быстро опустели. Мы стояли лицом к лицу, застенчиво улыбаясь – в этой точке нам больше нечего было друг другу сказать. А-Лам деликатно, без слов намекнула, что ей пора. Мы с искренней приязнью пожали друг другу руки, обменялись телефонами, пообещали в ближайшее время увидеться, все обсудить – обе, полагаю, прекрасно понимали, что встреча не состоится. Ее щека чиркнула сквозь ночной морозец по моей щеке, и я вдруг поняла, как сильно, сама того не сознавая, по ней скучала. Потом я смотрела ей вслед – элегантная фигурка постепенно удалялась и наконец слилась со стеной тьмы.
Это было весьма поэтичное время. В Пекине все называли его «дымчатые зимние дни». Но буколическое изящество этой фразы лишь маскировало прозаично-неприглядную реальность. «Дымка», о которой шла речь, накрывала город по многу дней кряду. Источником ее была не водная взвесь, принесенная с востока, от океана, а совершенно сухопутное движение в городе – машины изрыгали дым и пар, теплые воздушные потоки запирали все это в городской атмосфере, и создавалось впечатление, что ты плаваешь в гороховом супе. Да, порой это выглядело красиво. Полуденное солнце отсвечивало высоко в небе червонным золотом – далекая яркая полоса, вокруг которой клубился туман, а ниже, на уровне города, здания будто бы проступали из пустоты – огромные элегантные силуэты, вдруг обретающие форму среди бледных миазмов. Красота эта была обманчива: если долго пробыть на улице и надышаться этим туманом, начинало саднить в горле и течь из носа – люди часто выходили из дома в масках, а иногда просто натягивали на нос и рот воротники свитеров и рубашек – все это только добавляло апокалиптичности пейзажу, населенному существами без лиц.
Я договорилась встретиться с мадам Макао в главной столовой в кампусе – там так и кипела жизнь. Брякали тарелки, студенты смеялись, галдели, сбивались в тесные стайки за столами – тепло чужого тела будто защищало от холодного тумана, прилипшего к окнам. Я почувствовала себя как в школе в ненастный день, когда учителя загоняли нас на большой перемене внутрь смотреть фильм, по окнам и крыше барабанил дождь, а в душу закрадывалось странное волнение, вызванное изменениями в привычном распорядке дня – казалось, что вот-вот произойдет что-то важное. Именно так я и чувствовала себя в тот день в столовой – и чувство это напомнило мне о том, что как бы мы, студенты, ни пытались это отрицать, но время от времени мы делались до боли похожими на себя прежних – непоседливых доверчивых детишек.
Я почувствовала на себе ее взгляд даже прежде, чем увидела ее. Обернулась. Макао подстриглась, зачесала волосы назад. На ней были все те же темные брюки и белая блузка. Она принесла пару пакетов – я уже знала, что в них лежат костюмы, позволяющие ей преображаться в мужчину. Там же она держала грим, с помощью которого меняла тон кожи, делала жестче линию подбородка, а также гель, превращавший ее стрижку в короткую, мужскую; был там и карандаш, которым она утолщала брови – они становились гуще на вид, теряли женственность. Но все эти уловки вряд ли бы помогли, если бы Макао не научилась менять осанку и выражение лица. Это, безусловно, была она – я видела, как она на меня смотрит, – но глаза ее вглядывались в меня с неожиданно младенческого лица щеголеватого юноши. Видеть Макао в таком обличье было не то чтобы неловко. Это скорее сбивало с толку – как когда смотришь на одну из этих картин, где изображена одна фигура, а интерпретировать ее можно двумя способами – вот так утка, а так кролик.
Разумеется, вглядевшись, можно было различить, из чего именно состоит эта иллюзия: зная заранее, несложно было вычислить механику ее преображения. Но когда Макао попросила парня за соседним столиком передать ей сахар к кофе, он, едва скользнув по ней взглядом, бросил «Держи, приятель!», а Макао откликнулась, низко и раскатисто: «Спасибо, друган!» Повернулась ко мне и подмигнула, совершенно по-мужски – заговорщицки, похотливо. Я бросила на нее озадаченный взгляд, подалась вперед и выдохнула:
– Ты зачем?
Я действительно не могла понять, почему она так вырядилась в этот день. Насколько мне было известно, «Наглые налетчики мадам Макао» – ее странноватая и изумительная театральная труппа – ничего пока ставить не собирались. Но помимо прочего я никак не могла понять, зачем она так себя ведет. В обычной ситуации, перед другими людьми. А если кто-то догадается? Она что, не сгорит со стыда?
