– Кажется, самое время пригласить тебя войти, – сказала она, и лучезарные озера ее глаз впервые на моей памяти потускнели.
Я пошла за ней следом.
Внутри оказалось тесновато. Небольшая прихожая. Убогая кухонька, к которой сзади примыкала гостиная. Жилище было захламленным, но не грязным, техника – старенькая, но ухоженная, хотя в тускнеющем свете дня и было видно, что шкафы и прочие поверхности покрыты тонким слоем пыли. В воздухе пахло дымом.
– Ну, что скажешь? – осведомилась Макао, глядя на меня с холодной ухмылкой.
– Очень… славно. Довольно… необычно.
Мне тут же стало стыдно за эти банальности.
– Да уж, просто жилище мечты, – обронила она саркастически.
– Аньна, ты же знаешь, я сама из небогатой семьи.
Она слегка кивнула.
– Нужно тебя познакомить с моим отцом. Он дома. Так правильно.
В столовой стояло большое, изъеденное молью кресло, а в нем утопала миниатюрная мужская фигура – я даже не сразу ее заметила. Мужчина смотрел телевизор – крошечный, черно-белый, с расплывчатой картинкой, поверх которой мелькали помехи. Вокруг стула стояли вразнобой пустые пивные банки. На ручке была пристроена пепельница, в ней, в кучке старого пепла, лежал окурок потухшей сигары. Вблизи я смогла разглядеть его лицо. Большие глаза, редкие седоватые волосы, свисавшие по бокам. В нем было сходство с Макао – тот же прямой пологий нос, тот же изящный подбородок, – но выражение лица казалось мягче, с намеком на вялость – тихая отрешенность. Он моргнул и кивнул одновременно, как это делают младенцы.
– Папа, это моя подруга Лай. Лай, это мой отец, Тан Дайвэй.
За спиной у него находилось широкое окно. Туман рассеялся. На небольшом крылечке стоял скелет шашлычницы – ею, похоже, не пользовались уже много лет.
Господин Тан протянул руку, всунул ее в мою.
– Очень рад знакомству. Аньна редко представляет мне своих друзей.
Я улыбнулась ее отцу.
– Для меня большая честь с вами познакомиться!
Его ладонь казалась мне птичкой.
– Я бы предложил вам чая с печеньем, но, к сожалению, у меня сильная мигрень.
– Ничего страшного. Я вас прекрасно понимаю.
Мы ушли к Аньне в комнату.
Она отличалась от других помещений этого дома. В тесную гостиную проникал свет, а здесь все было в мягкой тени – стены завешаны шелковыми отрезами. Аньна повернула выключатель, и темноту прорезали синие и изумрудные огоньки – они перемигивались на фоне темных шелков. К ткани были приколоты фотографии, и я не смогла скрыть любопытства. Макао в детстве – одна из тесной стайки девчонок в фотобудке, все старательно улыбаются. На большинстве снимков она была подростком – в драном черном платье, расшитом золотыми лунами и звездами. Почти на всех кадрах Макао стояла на какой-нибудь самодельной сцене или платформе, хотя голова ее лишь немного возвышалась над зрителями. Вот она у стола, вот – с вытянутой рукой, а в ней длинный серебристый жезл, украшенный перьями; на всех фотографиях она улыбалась прямо в объектив, искренне, беззаботно.
Я посмотрела на нее.
– Не знала, что ты фокусы показываешь.
Она сокрушенно улыбнулась.
– Это было давно.
– Покажи хоть один.
Она бросила на меня многозначительный взгляд.
– Да ладно, я же знаю, что ты профи! – подначила ее я.
– Ну, раз тебе так хочется…
Она полезла в корзинку под кроватью, вытащила толстостенную бутылку с широким дном – из-под персикового ликера.
– Сейчас она… исчезнет! – театральным тоном объявила Макао.
Она откупорила бутылку, приложилась, передала ее мне. Я была довольно брезглива и не любила пить из чужой посуды – бабушка меня иногда даже обзывала чистоплюйкой. Но в тот день, в бархатистом сумраке, у нее в комнате, за стенами которой клубился туман, я без колебаний отхлебнула – и мы словно опять стали девчонками и заключили какой-то глупый пакт, да еще и выпили без спросу, – обе захихикали. Напиток оказался сладким, теплым – внутри у меня что-то замерцало, а вот улыбка на лице Аньны погасла. Что-то ее мучило.
– Ты не спросила про моего отца. Почему он такой.
– Я не… ну, то есть я считала, что не вправе спрашивать… – забормотала я.
– Ничего, можно, – тихо откликнулась она. – Мне отчасти даже хочется про него поговорить. Как видишь, он рано состарился. Он не всегда таким был. Раньше… все было иначе. А потом изменилось.
– Что произошло?
– Тому уже много лет. Он когда-то был ветеринаром. Любил животных, с удовольствием их лечил. Я в детстве даже обижалась, что звери ему важнее меня! Он, понимаешь, часто работал допоздна. Так все и случилось.
– Когда и что?
Макао внутренне сжалась. Потянулась к бутылке. Я передала ее ей. На этот раз она отхлебнула побольше. Закашлялась. Заговорила, но с трудом.
– Им случалось лечить всяких… экзотических животных. В зоопарке. Не крупных и не опасных, типа тигров или медведей. Кого помельче – ящериц, змей, все такое. Они тогда осматривали комодского варана. Видела такого?
Я молча кивнула.
– Папа очень обрадовался. Это было ужасно полезно для его частной практики – что ему доверили лечение такого редкого животного. Варан повредил лапу, что-то в таком духе, я уже плохо помню. Помню другое – что кто-то из сотрудников забыл запереть клетку…
