Я подалась вперед на кровати. А Аньна сделала скорбный полновесный глоток.
– Дальше сама можешь себе представить. Папа всегда работал допоздна. Гигантского ящера он заметил, только когда тот на него уже бросился. Комодские вараны крупные, сильные, и укус у них ядовитый. Папа сумел вырваться, выскочить из кабинета, закрыть дверь, запереть там варана. И все же ему досталось. Если бы варан был совершенно здоров, то…
Она содрогнулась, будто кто-то наступил на ее могилу. Протянула мне бутылку. Я отхлебнула не думая, сосредоточившись на ужасах, которые мне излагала Макао.
– Варан порвал папе руку. Она кровоточила. Он попытался дойти по проселку до ближайшей больницы. Но, к сожалению… не дошел!
– Почему? – прошептала я.
Она холодно глянула мне в глаза.
– Клиника у него была на окраине, почти за пределами города. Там всегда рыскали одичавшие собаки. Опасные хищники, однако на людей они обычно не нападали. Но дело было поздним вечером. Папа был ранен. Может, они учуяли кровь. В общем, за ним увязалась целая стая.
Я застыла от ужаса.
– Они подбирались все ближе, потом набросились на него. Здоровой рукой он схватил камень, стал отбиваться, сумел добрести до дверей ближайшего дома. Собак отогнали. Вызвали скорую.
– Слава богу, – пробормотала я. – Вот бедолага!
Макао снова взглянула на меня. Потянулась к бутылке, на сей раз медленно, устало. Отхлебнула еще.
– А ты вот подумай. Мне иногда кажется, что судьба вообще не любит добрых и смиренных.
Я посмотрела на нее с изумлением.
– Ты о чем?
– В доме жила симпатичная пожилая пара. Они отогнали собак палкой, уложили папу в гостиной, вызвали скорую. К сожалению…
– К сожалению что?
– К сожалению, они были кошатниками.
– Кошатниками?
– Во-во. А папу всего обслюнявили собаки, и коты тут же почуяли своего злейшего естественного врага. Лежит папа, а они, все семеро… Они… стали его кусать и царапать, и…
Голос ее сорвался, она прикрыла рот ладонью, отвернулась. Ее всю трясло. Я – изумленная, ошеломленная – потянулась ее утешить.
И тут поняла, что она смеется.
– Ну ты сволочь! – выкрикнула я.
– Поверить не могу, что ты на это купилась, Зайчишка-Плутишка. Да уж, последняя в этом мире невинность!
Я выхватила у Макао бутылку.
– Чувствовала я, что ты меня разыгрываешь. Когда ты дошла до котов, я поняла, что все это байки!
Она хохотала со свирепым восторгом.
Я против воли улыбнулась тоже. Такой уж была Макао. Из людей, острых, как лезвие, и тем не менее способных вызвать у вас улыбку.
Мы еще выпили. В колыхании теней мигали и мерцали лампочки. Она заговорила тише, с видом вдумчивой покорности судьбе.
– Нет, Зайчишка-Плутишка. Правда куда скучнее. Папа мой не был ветеринаром. Последние годы он так вот валандается перед телевизором, потому что от него ушла мама. Некоторое время назад у него случился небольшой удар, он частично утратил подвижность в левой ноге. Ничего страшного – ему порекомендовали разрабатывать ногу. Но он просто сдался. С людьми такое бывает… Он отказался от целого мира ради комнатушки с телевизором!
Она сощурилась.
– Особенно часто оно бывает с теми, кто знает: за ними найдется кому поухаживать, – добавила Макао с нескрываемой горечью.
Я вернула ей бутылку.
– А с мамой ты видишься, Аньна?
– Нет, она ушла, когда мне было одиннадцать. С концами.
– А хотела бы увидеться?
– Думаю, да. Но теперь мне уже почти все равно.
Она еще отхлебнула. И вдруг разулыбалась.
– Они вообще были смешной парочкой. Мама скорее как я, прямо актриса. В свободное время писала стихи. Театром тоже увлекалась. Наверное, у меня это от нее. А папа и тогда был этаким тютей. Как видишь, стены у нас в доме тонкие. Я слышала по ночам, как они скандалят, когда я лягу спать. Вернее, мама в основном орала, а папа безуспешно пытался ее успокоить. Потом я еще слышала, как они занимаются любовью. Тогда меня от этого мутило – всех детей дергает мысль про эту часть родительской жизни. Но было и приятно.
– В смысле?
– Ну, что они оба на месте. Присутствуют. В этом возрасте родители – это почти весь твой мир. Можешь сколько угодно на них злиться, но, когда вечером ложишься в кровать и слышишь их голоса – спокойные или накрученные, – чувствуешь себя в безопасности. Тебе кажется, что все в жизни на своих местах!
Она еще выпила. Я начала чувствовать опьянение.
– Кстати, я ее не виню, – философски продолжала Аньна. – Тут нужно понимать, что за человек живет в этом доме. Иногда начинает казаться, что одним своим присутствием он способен убить всяческую надежду. Сидит, таращится в телевизор, и если сесть с ним рядом, скоро начнешь тонуть в этих длинных паузах. Он высасывает из тебя энергию. До донышка. Он знает, что за ним есть кому ухаживать. Готовить. Наводить чистоту. И он… принимает это как должное. Будто иначе и быть не может. Как будто мир обязан обеспечивать ему служанку и кухарку. Это и есть самое непостижимое. Короче, я понимаю, почему мама бросила его на меня. Иногда мне даже кажется, что я его и правда ненавижу!
Последние слова она пробормотала чуть слышно, как будто сама дивясь собственному откровению.
