– А на что же вы живете, если он не работает? – удивилась я.
Макао с коварной улыбкой снова поднесла бутылку к губам. Была в ней одна черта – ярко выраженная маскулинность. Не во внешности. Внешне она была очень женственна. А вот в ее поведении, взаимоотношениях с миром чувствовалась жадная самоуверенность, едва ли не алчность. Она пила прямо из бутылки, не задумываясь, прилично ли это, и выпить могла много; при этом я ни разу не видела ее ни хмельной, ни пьяной. Если ей нравился мужчина, она подходила к нему, точно кошка к мышке. И почти всегда возвращалась с добычей. А еще она была азартна – любила играть и выигрывать; мир для нее был местом, из которого, точно из сочного плода, нужно сосать все его лакомые соки. Все это она умела себе обеспечить.
Может, именно поэтому ей так хорошо удавались мужские роли – она легко вживалась в мужской костюм, мужскую личину, потому что мужская уверенность в себе была ее прирожденным свойством – она несла ее по жизни как часть своего существа. Может, именно поэтому отношения с отцом и были ее больным местом: речь шла о единственной сфере жизни, где ее неординарная личность и железная сила воли не могли справиться с ее же беспомощностью, неспособностью изменить ситуацию.
– Видела лоскутные одеяла, которые делают старушки? Из кусочков – берешь уйму квадратиков и сшиваешь их вместе?
Я моргнула.
– Ну конечно.
– Ну, так и выглядит моя жизнь. Так я и справляюсь. Сшиваю отдельные квадратики. После инсульта папа получает небольшую пенсию. Один квадратик. Я беру смены в местном продуктовом магазине. Еще квадратик. «Наглые налетчики». Мы иногда выступаем в барах, нам дают чаевые. Еще квадратик. И так далее. Выкручиваюсь. Думаю, большинство людей так же выкручиваются. И… еще я все-таки продолжаю учиться. И это, как мне кажется, маленькая победа!
Она улыбнулась, и на ее лице впервые мелькнула легкая неуверенность.
– Безусловно, победа! – поддержала ее я.
Персиковый ликер добрался до моей головы, оставив после себя дымчатую зыбь.
– Думаю, мне пора. А то вырублюсь.
– Я тебя провожу. И… спасибо, что приехала.
Я ждала у двери, пока она соберется. Оглядывала тесный приземистый домик. Аньна стояла перед отцовским креслом, он слушал, что она говорит. Лицо ее скрылось в тени, но я видела, что она хмурится. Мужчина, смотревший на нее снизу вверх, казался крошечным, иссохшим.
А потом она совершенно неожиданно провела ладонью по его щеке, погладила – нежный и невозможно краткий жест.
Я вышла, и в мой затуманенный алкоголем мозг полилась яркая синева послеполуденного неба. Туман почти развеялся, лишь кое-где последние клубы висели в студеном воздухе. Я почувствовала на лице солнечное тепло – зима давала дорогу первым глашатаям весны. Я шла по улице в сторону проспекта. Думала про Макао, ее воздушные шары – губы невольно раздвинулись в улыбке, а потом я подумала про Аньну и ее отца, про своего папу, про целое поколение мужчин, которые вынуждены были забиться в свои кабинеты или комнатушки; подумала про недавние протесты в университете, про новое – мое собственное – поколение, и теперь не только щеку мне грел солнечный луч, но и внутри затеплился огонек надежды.
Вот уже несколько месяцев я претворяла в жизнь одну идею, но не задание к семинару; этой идеей я не делилась ни с кем, даже с Макао. Это было мое, личное. Все началось с невнятной задумки, я поначалу даже не собиралась ее развивать. И тем не менее. Однажды в студенческой канцелярии я увидела брошюру с рекламой программы обмена – там предлагалось годичное обучение в разных университетах по всему миру.
По ночам, лежа без сна, я часто перелистывала страницы брошюры и заглядывала в миры, которые и представить-то могла лишь с трудом. Особенно меня заинтересовало одно учебное заведение. Университет города Торонто в Канаде. Он был далеко не таким статусным, как более крупные университеты в США, Великобритании или Франции. Но на фотографии красовалось серебристо-серое здание со стилизованными под старину порталами, башенками и высокими стрельчатыми арками, а над главным входом – массивная башня из серого камня. Университет скорее напоминал большой средневековый собор. Вот только соборы обычно выглядели не слишком располагающе, а это здание обрамляла пышная зелень ухоженных деревьев и тщательно подстриженных кустов. На первом плане зеленел широкий газон, который слегка золотился там, где на него падал ясный и чистый свет солнца. Солнце высоко стояло в синем безоблачном небе. На газоне лениво валялись, поглощая всякие снеки, компании студентов. В темноте моей комнаты, освещенной лишь свечой, идиллическое сияние, которое как бы испускала эта фотография, развеивало сумрак непроглядного одиночества.
