– На самом деле все гораздо сложнее. Иногда нужно продемонстрировать тем, кто у власти, свою решимость, убежденность, силу – пусть понимают серьезность твоих намерений.
Он не повысил голоса, но я поняла, что мама, при всем ее стремлении осыпать его комплиментами, сильно его раздражает. Он окинул комнату быстрым взглядом и мимолетно скривился, будто отведав какой-то кислятины. Да, мимолетно, но на сей раз безошибочно.
Мама невнятно, безрадостно хохотнула.
– Ну, уж в этом-то я вовсе не разбираюсь. Оставлю вас, молодежь. Цзинь, очень приятно было повидаться!
Она стремительно вышла, а между нами повисло молчание.
– Погулять хочешь? – спросила я.
Он кивнул. Мы вышли из квартиры. Вечер был погожий. Цзинь прикоснулся к моему локтю.
– Покажу куда? – спросил он.
Эти слова он произнес мягко, просительно, как будто исчерпав весь запас самоуверенности и отстраненности, превратившись в боязливого мальчугана. Мне вспомнились давние времена, когда мы сидели за уроками в его огромном доме, времена, когда он мне рассказывал об отцовских изменах, о собственном гневе, о сопряженных с ним мучениях. Мучениях ребенка. Я почувствовала, как сердце подкатилось к горлу. Кивнула.
Шли мы молча. Я понятия не имела, куда он меня ведет, причем в моем же родном квартале. Хотя могла бы и догадаться. Мы поднялись по склону. Оказалось – не так далеко. Когда солнце спустилось к горизонту, мы уже стояли на посыпанной гравием площадке, заброшенном участке, где местами уже проросли трава и терновник. В углу маячило старое корявое дерево – темная тень на фоне пылающего заката. А еще дальше я увидела на горизонте силуэты и очертания зданий делового квартала и за ними – Запретный город и ворота, ведущие на площадь Тяньаньмэнь.
– Помнишь это место? – спросил Цзинь.
– Мы здесь играли в детстве! – откликнулась я. – Я этого никогда не забуду, – прибавила совсем тихо.
Цзинь слегка улыбнулся, запустил руку в карман. Вытащил замызганный листок бумаги, разгладил, начал складывать. Получился бумажный самолетик. Цзинь шагнул вперед и запустил самолетик в небо. Несколько минут он летел вверх, потом ушел в пике и неуклюже шлепнулся на землю.
Я засмеялась.
Он посмотрел на меня с полуулыбкой, нежной и лукавой, – и в его взгляде была тень сожаления.
– Помнишь, Цзянь их делал? У него здорово получалось, они улетали высоко-высоко – чтобы за ними проследить, приходилось запрокидывать голову. Я тогда ужасно ему завидовал! Вслух, разумеется, этого не говорил. Но мне больше всего на свете хотелось научиться делать такие же самолетики.
– Ну, времена меняются. Теперь у тебя другие друзья, – тихо заметила я.
Подумала про ту смазливую девчонку, которая застала нас с Цзинем за разговором в его комнате. Мне вдруг стало очень горько, я отвернулась. Слезы навернулись на глаза, и я почувствовала себя посмешищем, при этом очень уязвимым.
Он положил руку мне на плечо. Повернулся ко мне лицом.
– Я нехорошо себя повел, теперь я это понимаю. И едва не потерял тебя… – Он осекся. Посмотрел в сторону горизонта, на очертания Запретного города и площади Тяньаньмэнь.
– И все же мне хочется думать, что мы с тобой никогда не потеряем друг друга. Так, чтобы это стало необратимо. К добру ли, к худу, мы так и идем нога в ногу – жизни наши, сколько я себя помню, текли параллельно. И этого уже ничто не изменит.
Голос его звучал мягко, хрипловато.
– Ситуация в кампусе ухудшается. Радикалы и консерваторы рвут друг другу глотки, и мне кажется, что скандалить между собой им интереснее, чем думать о каких-то реальных переменах. Но хочется мне того или нет… я не могу отделаться от ощущения, что на меня возложена миссия добиться этих перемен!
Вид у него был изможденный и невыразимо печальный. Вся моя горечь тут же испарилась.
– Вот только, Лай, мне не хватит сил совершить это в одиночку. Мне нужно, чтобы ты была со мной рядом. Мне нужна твоя мудрость, а главное – твое сопереживание, оно придает мне сил. Я чувствую, что не смогу совершить то, что должен, если тебя не будет рядом. Сил не хватит.
Он повернулся ко мне – глаза задумчивые, полные тоски – и едва ли не умоляюще поцеловал меня в щеку. А потом губы наши встретились, и поцелуй длился несколько секунд – неспешный, страстный, и целовались мы в том самом месте, где когда-то играли детьми. Мне всегда нравилось целоваться; поцелуи доставляли мне больше наслаждения, чем собственно секс, потому что в соприкосновении губ я видела невероятную близость, проникновенность, хрупкость.
Однако – хотя вслух мы никогда об этом не говорили – я понимала, что Цзинь целуется очень сдержанно. Он никогда не отдавался поцелую сполна, соприкосновение часто было кратким и поверхностным, как будто он вкладывал в него лишь часть своей души. Мне кажется, в тот день он впервые поцеловал меня по-настоящему, так, чтобы на несколько секунд полностью забыть про все остальное.
Потом он отстранился; обнимая меня все с той же нежностью, заглянул в глаза.
– Так ты придешь? Вернешься в Треугольник? Мы сможем… снова работать вместе.
