– Ну конечно, Цзинь, – тихо откликнулась я – сердце все трепетало от нежданного поцелуя.
Еще несколько месяцев назад я бы душу отдала за то, чтобы Цзинь вот так вот обнял меня и произнес эти слова. И сейчас в глубине души я была счастлива. Но все-таки чувство больше не пронизывало меня насквозь, до самых кончиков пальцев. Мне в тот момент было хорошо с Цзинем, но прежнего вихря чувств я уже не ощущала – во мне появилось что-то отстраненное, отрешенное, может, даже холодное.
Один шотландский поэт написал: «Удел мышиный и людской – надежды крах». Нам с Цзинем не суждено было вместе вступить на предначертанный ему путь – этому помешали последующие события. В конце апреля я однажды пришла в университет и поняла: что-то изменилось. Вечерело. Я приехала на лекцию, вошла в аудиторию – оказалось, что там почти пусто. Лекции я пропускала крайне редко, но тут выскользнула за дверь и направилась в центр кампуса. Студенты собирались группами, что-то ожесточенно обсуждали. Стоило подойти, меня встречали быстрые уклончивые взгляды. Я набралась смелости и спросила у проходившей мимо девушки, в чем дело.
– Ты что, не слышала? – В ее шепоте смешались благоговение и потрясение. – Ху Яобан умер.
Я застыла на месте, она зашагала дальше. Новости были воистину эпохальные. Ху Яобан был одним из немногих политиков, вызывавшим уважение и восхищение тем, что отказывался лицемерить. Еще два года назад он был генеральным секретарем компартии Китая, то есть занимал невероятно почетный и престижный пост. Но из-за прямоты его высказываний – его стремления реформировать китайскую политическую систему в сторону большей демократии – его сменили на Дэн Сяопина.
Студенты видели в нем человека, ставившего нравственные ценности выше собственных интересов, и тогда – на фоне властолюбивых и безжалостных аппаратчиков из политбюро – он являл собой едва ли не романтическую фигуру. Им восхищались все студенты, от либералов до радикалов. Но сейчас, оглядевшись, я поняла, что происходящее не сводится только к смерти Ху Яобана. Оно выплеснулось за пределы тесного, обращенного внутрь себя мирка студенческого союза и внутриуниверситетской политики. Вокруг было очень много людей, из них формировалась толпа – и это в вечерний час, когда обычно кампус затихал. На всех лицах я читала одинаковые чувства – калейдоскоп горя, сожаления, недоверия и гнева. Над одной из компаний уже реял плакат с вызывающим лозунгом:
Я содрогнулась, не столько потому, что мысли эти были мне чужды, а потому, что воплощены они были в настолько дерзкую форму – я знала, что эти студенты просто напрашиваются на исключение. Кажется, в тот момент я впервые осознала, сколько среди студентов отважных людей: среди них встречались настоящие храбрецы.
Я вместе со многими другими отправилась в Треугольник – туда устремился целый поток. Добралась до места, Цзиня не увидела – слишком много народу. Какой-то молодой человек произносил речь.
– Почему мы не можем сами выбирать себе рабочее место?
– Почему партия решает, где мы будем работать?
– Почему партия ведет на каждого из нас персональное досье, а у нас нет права туда заглядывать?
Вопросы простые, но мы ими задавались всю свою жизнь; а кроме того, трогательно было слышать такие четкие и проникновенные формулировки. Как будто много лет определенные вопросы пребывали в изгнании в темных уголках потайных мыслей, в сугубо личной области – и трудно было сказать, думают другие так же или нет. Потому что спросить было страшно. Ты жил в странном одиночестве, которого даже полностью не осознавал, но оно тебя не покидало ни на миг.
Считывая пылкие и яростные призывы тех, кто собрался в Треугольнике, я испытывала чувство глубокой солидарности. Не помню имени оратора, но простые, проникновенные вопросы объединили нас так, будто у нас и вовсе не было разногласий, будто незримая стена, отделяющая одного человека от другого, – стена одиночества, робости, страха – вдруг рухнула под напором нашего совместного здесь присутствия. Чувство это кружило голову, почти пугало своей мощью, ведь ему, точно высокому морскому валу, предстояло унести нас за собой – но было оно невероятно замечательным.
Эти коллективные чувства внезапно переполнили нас всех, студенты выплеснулись за пределы Треугольника, хлынули на основную территорию кампуса и дальше, постоянно прирастая числом. У меня после лекции была назначена встреча с Макао, время уже поджимало. Я обнаружила ее на территории рядом со столовой, где мы часто встречались, хотя столовая закрылась на выходные. Макао с неподдельным восхищением смотрела на проходившую мимо толпу; думаю, дело в том, что спектакли и драма всегда были ее стихией.
– Эй, Лай! А ну, двигай попой! Поглядим, куда это они! – подначила меня Макао.
