Мы влились в толпу, выплеснувшуюся за пределы университетской территории на проспект Чанъаньцзе, – все пели, голосили, хлопали в ладоши – и вот мы оказались у Врат небесного спокойствия, у входа на площадь Тяньаньмэнь. Время было позднее, охрана должна была перекрыть нам вход на площадь, но, когда мы туда ворвались, я успела заметить выражение лиц пары охранников: изумленное, даже слегка перепуганное – их явно ошарашил такой людской поток.
Но это было только начало. Когда мы вырвались на площадь, произошла еще одна вещь, совершенно невероятная. С южной стороны, у ворот Синьхуа, возник какой-то переполох, а потом и оттуда тоже хлынула толпа. Мы не сразу это осознали, однако студенты из всех основных университетов Пекина – в том числе Пекинского педагогического, Цинхуа, Народного и многих других – тысячами выбегали на площадь.
Я вспомнила все те случаи, когда моя мама презрительно отзывалась о студентах как о богатеньких белоручках, которым нечем заняться. Слова ее мне никогда не нравились, однако в определенном смысле я всегда смотрела на студентов, которые встречались на моем пути, именно ее глазами. Однако сейчас что-то изменилось, возможно, в самих протестующих, и уж точно во мне. Находиться на площади было опасно, однако туда пришли почти все. Страх, который я испытывала буквально каждый день, смыло потоком солидарности и сопереживания – ведь все мы были молодыми людьми, не имевшими почти никакой власти и готовыми рискнуть всем.
Толпа покатилась к воротам Синьхуа, навстречу другим студентам. Те ворота защищали Чжуннаньхай – квартал, где находилась штаб-квартира компартии. На площадь строем, с винтовками наперевес, вышли военные, они смотрели на студентов пустыми смертоносными глазами – но студенты не останавливались.
Я пыталась сдержать слезы – я еще никогда в своей жизни не видела ничего столь прекрасного и величественного.
Макао, стоявшая рядом, хихикнула.
– Ну вообще обалдеть! И страшно интересно, что будет дальше!
Я ошарашенно взглянула на нее. Поняла, что у меня были одни чувства – меня переполняли высокие переживания, – а у нее другие: для нее это очередной спектакль, своего рода постановка, занятная, сюрреалистическая, но без какого-либо иного смысла. Именно театральная часть происходившего ее и захватила.
К этому моменту я уже знала, что очень люблю свою подругу. Но то был один из немногих моментов, когда к любви примешалась еще и ненависть.
Она, наверное, заметила выражение моего лица, наверное, что-то сказала. Не знаю точно. Помню другое – чувство невероятного единения, обуревавшее толпу, накалилось до раскаленного гнева, и все громоподобно и упорно скандировали:
– Выходи, Ли Пэн! Ли Пэн, выходи!
Ли Пэном звали премьера. Он пришел к власти после того, как сместили Ху Яобана. Все прекрасно знали, что Ли Пэн – инженер без всякого политического опыта. Однако у него имелись связи в высших партийных эшелонах, а еще он придерживался сугубо консервативных взглядов, именно поэтому его и выбрали. Много месяцев он игнорировал политические послания, которые отправляли ему представители студенческого актива, – в них высказывался протест против политики «Гасим свет», которую правительство навязало нам год назад. Но уж теперь, судя по всему, отказать нам не получится. Мы заняли площадь, мы теперь сила. Ведь мы дети тех, кто заставил весь мир им подчиниться; настала наша очередь подчинить его себе.
Внезапно раздался пронзительный крик:
– Полиция!
Я оглянулась в сторону проспекта Чанъаньцзе. Там показалась новая толпа, но совсем иного толка. Ею явно не двигал единый порыв, который двигал нами. Эти люди бежали, спасая свою жизнь, спотыкались, падали. А за ними двигались фигуры в форме, полицейские, выполняя свою работу – яростно орудуя дубинками. Помню выражения лиц этих полицейских. На них не было профессионального бесстрастия; на каждом застыла гримаса садистской ярости, они пылали непристойной алчностью, а дубинки раз за разом опускались на головы студентов.
Я будто приросла к месту. Дружное скандирование переросло в какофонию испуганных и гневных криков. Я попыталась оглядеться, вычислить, где нахожусь, – и вдруг мне стало трудно дышать.
Я опустилась на колени. Но дело было не только в панике. В голове молниями пролетали воспоминания из далеких времен – ощущение мягкости моего тела, острая боль… рука, вырванная из сустава.
Здесь, в толпе на площади Тяньаньмэнь, я опять стала ребенком. Я стояла на коленях. Не могла дышать. Пыталась втянуть воздух.
Толпа ломилась вперед, мимо пробегали люди – напор швырял нас из стороны в сторону. Кажется, Макао кто-то въехал локтем в лоб, она выкрикнула: «Твою мать!», а потом я почувствовала, как она пытается поднять меня на ноги. Я все хватала губами воздух.
Она взяла мое лицо в ладони.
– Посмотри на меня.
Я посмотрела. Движение, ярость – все это поблекло, замедлилось, я слышала лишь ласковый звук ее голоса.
– Все хорошо. Тебе сейчас так не кажется, но все будет хорошо!
