Она поддерживала меня, заключив мое лицо в ладони. Полиция все делала свою работу – полагаю, Макао и сама была в панике. Но выглядела совершенно спокойной. В результате успокоилась и я. А Макао мягко повела меня прочь с площади Тяньаньмэнь – вокруг нас избивали других студентов. Никогда не думала, что власть на такое способна. Оказалось, что да.
Мне показалось, что в автобусе я тряслась несколько часов, но наконец добралась до дома, вымотанная и потрясенная. Брат сидел в большой комнате, спиной ко мне, скрестив ноги и уставившись в телевизор – экран мерцал, а силуэт Цяо оставался в тени. Сидел он, все еще по-детски согнув спину, хотя за последний год вырос на несколько сантиметров и почти догнал меня. Если раньше мы порой переругивались или подшучивали друг над другом, то теперь между нами образовалась некоторая дистанция: когда брат оказывался передо мной – а глаза у нас теперь были почти на одном уровне, – он неизменно отворачивался, будто бы смутившись, да и голос у него стал тише и серьезнее, будто он постоянно взвешивал какие-то невысказанные соображения. Если раньше мне случалось, почти не думая, взъерошить ему волосы, теперь между нами возникла незримая преграда, я больше не решалась прикасаться к нему так, как раньше – непринужденно и приязненно. Мне бы это показалось почти неприличным, как дотронуться до незнакомца. В голову мне вкралась непрошеная фраза. Я увидела ее на плакате, перед самым нападением полиции.
«Горячий умер, холодный его похоронил».
Я в некотором смущении стояла перед братом.
– Мультики смотришь?
Он не отводил глаз от экрана.
– Я их уже почти не смотрю. Сейчас мини-сериал показывают.
Я села рядом с Цяо. Почувствовала, как он изменил позу. Почти неприметно – но я ощутила его настороженность, напряжение. Посмотрела на экран. Там маячила юная красавица, выглядела она понурой, даже печальной.
– Чего это она такая грустная? – спросила я.
– У нее мама умерла. Она теперь живет у бабушки, но там ее никто не любит.
Я почувствовала проблеск узнавания.
– А как сериал называется?
– «Сон в красной комнате».
– А, понятно. А ты знаешь, что он основан на романе писателя-классика? И написан этот роман больше двухсот лет назад!
– Я не знал.
– И, разумеется, – добавила я назидательно, – роман в сто раз лучше мини-сериала, это всегда так.
Брат повернулся ко мне с изумленной ухмылкой. На миг между нами все стало как раньше.
– Не может быть! Чтобы книга была лучше телевизора…
Я приподняла бровь.
– А вот и может! Книги вообще гораздо, гораздо лучше.
Брат хотел сказать что-то еще – видимо, возразить, – но внезапно задумался.
– Не понимаю, как ты можешь так думать, – заявил он наконец. – Когда ты читаешь, все, что у тебя есть, – это черные слова на белом фоне. А когда смотришь телевизор, видишь настоящих людей. Все гораздо реальнее, красочнее, голоса слышны, все такое.
– Может, ты и прав. Но знаешь, что мне однажды сказал один мой старый друг? Что фильмы и сериалы – это монологи, а книги – диалоги.
– В смысле?
– Ну, в фильме или в сериале тебе показывают всё, твоя роль пассивная. Тебе вообще ничего не надо делать. А в книге ты же не видишь персонажей наяву, нужно их себе воображать. Ты сам решаешь, как они выглядят, как их голоса звучат у тебя в голове. Ты, собственно говоря, участвуешь в создании героев книги. То есть книга интерактивна – это диалог между автором и читателем! Занятно, как считаешь?
Цяо немного подумал, а потом на гладком детском личике показалась улыбка. Он бросил на меня лукавый взгляд.
– По-моему, книги все равно скучно читать!
Я усмехнулась в ответ. После этого брат снова уставился в телевизор и тут же ушел с головой в мир вымышленных экзотических картинок. Расслабился – и я сразу поняла, что я здесь лишняя. Тем не менее, вставая, дотронулась до его плеча, мимолетно, все еще с улыбкой на лице.
Я пошла к себе. Легла на кровать, уставилась в потолок, осталась наедине со своими мыслями. Вечер перетекал в ночь, на окно наплывала мутная жижа сумерек. Я слышала звук телевизора, но будто издалека, из какого-то другого времени. И вдруг почувствовала себя не человеком, а силуэтом – бледным, едва различимым; единственное, что осталось во мне живого, – это стук сердца, измученного беспомощностью и чувством вины. Из головы все не шли эти картины: полицейские – некоторые из них почти мои ровесники, мужественные юные лица искажены яростью, глаза пылают гневом, и они опускают тяжелые дубинки на кричащих, до смерти перепуганных людей. Какое они имели на это право? Сердце застучало быстрее прежнего. Нахлынула ярость. Неужели они не понимают, что люди не должны так себя вести по отношению друг к другу? Однако за яростью моей стояли страх и беспомощность – верные спутники, сколько я себя помнила. Стеснение в груди, нарастающая паника, ощущение, что я сейчас не смогу вздохнуть.
