Эмоцию, которую я тогда испытала, нельзя назвать гневом. Скорее меня сковал невозможный холод. Возникло ощущение, что внутри теплого тела постепенно образуется лед. Я вынуждена была еще раз перечитать статью. Я не была такой уж наивной. Почти все понимали, что прессу серьезно ограничивают в плане того, что можно, а что нельзя говорить. И тем не менее несколько десятков слов, отпечатанных черным по белому, потрясли меня до глубины души. Мысль о том, что студентов – всех нас – ведут за собой подлые провокаторы, целью которых является свержение власти, стремление посеять вражду и анархию, не имела ничего общего с тем, что произошло на самом деле. Да, мы выступали за реформы, но большинство из нас были патриотами – мы не стремились разрушить Китай, мы хотели жить в Китае, в котором у молодого поколения есть хоть какое-то право голоса. Меня трясло от ярости, от недоумения, которое возникает у каждого молодого человека, обнаружившего, что старшие ему лгали – в лицо, без зазрения совести, беспардонно. Я брела по кампусу, сжимая газету в руке, и мне казалось, что все вокруг разделяют мое негодование. Всего несколько дней назад полиция жестоко подавила выступления на площади Тяньаньмэнь, и университетский кампус как будто притих, атмосфера явно изменилась. Я шла и не видела на лицах ни симпатии, ни оживления, одну лишь угрюмую сосредоточенность. Мама всегда с презрением высказывалась по поводу студенческих протестов, считая их просто истериками, которые закатывают богатенькие детишки, привыкшие прятаться под материнскую юбку. Я всегда с ней спорила, но при этом в глубине души и сама считала, что мы всего лишь дети, которые притворяются взрослыми. Вот только это убеждение осталось в прошлом. На его место пришло новое: на наших плечах лежит колоссальная ответственность.
В тот же день мы встретились в кафетерии с Аньной – те же мысли все бурлили у меня в голове.
– Ты можешь в это поверить? Сволочи! Как они на нас набросились!
Макао небрежно передернула плечами.
– Ме-е-е!
Я посмотрела на нее. Ждала, что она еще скажет. Но она уткнулась взглядом в тарелку и невозмутимо продолжила есть.
– В смысле, этим дело не закончится! – выпалила я с возмущением. – Мы не позволим так с собой обращаться. Нужны перемены!
Она снова глянула на меня.
– Бе-е-е!
Еще одно невнятное восклицание, как будто ей даже лень было строить фразу на эту тему. Во время протеста она спасла меня от нешуточной опасности. Сейчас же меня вывела из себя ее беспечность, которая вдруг показалась недопустимым проявлением оторванности от коллектива.
– Да что с тобой? Зачем ты так? Ху Яобан был значимой фигурой. Прогресс, надежда… ну, даже не знаю. Но он был значимой фигурой. И они просто хотели донести это до других. И ты считаешь, что за такое можно бить дубинкой?
Макао перестала жевать. Повернулась ко мне лицом, уперлась в глаза заинтересованным, оценивающим взглядом с ноткой вызова.
– Задам тебе один вопрос, – сказала она. – Назови мне хоть одно из его политических достижений.
– Достижений кого?
– Ху Яобана. Скажи, что именно он изменил. Чего достиг, пока был в составе политбюро.
Я моргнула. Потому что она меня подловила. Как и многие студенты, я считала Ху Яобана человеком, достойным восхищения, но тут до меня вдруг дошло, что я плохо себе представляю, чего именно он сумел добиться.
– Вот видишь, – фыркнула Макао. – И большинство протестующих такие же, как ты. Плывут по течению. Не имея четкого представления, почему и против чего протестуют.
