Вид у нее был невыносимо самодовольный. Я вышла из себя.
– Ну, допустим, я не могу перечислить все достижения Ху Яобана. Допустим, другие тоже не могут. Главное в том… что он был символом.
– Может быть. Допустим, он воплотил в себе нечто зыбкое, невыразимое. Стремление к протесту, жажду абстрактной справедливости. Но большинство протестующих студентов выступают потому, что могут себе это позволить. Они не как мы с тобой. Им неважно, правы они или нет. Им доступна роскошь потакать собственным прихотям. А мне нет.
Я недоверчиво моргнула.
– Но разве ты не понимаешь? Не понимаешь, сколько вокруг несправедливости? Вокруг всех нас?
Макао хмыкнула. Правда хмыкнула. Я тут же ощетинилась.
– И какая из этих несправедливостей так уж мешает тебе жить? – осведомилась она. – Пусть они устраивают эти спонтанные вспышки праведного гнева, пусть борются! А таким, как мы, нужно хоть как-то да продержаться.
Я вскочила, нависла над ней.
– Вот, полюбуйся!
Я бросила на пол газету.
– Почитай, – пробормотала я.
Я следила за ее реакцией на эту мерзкую пропаганду, оправдание побоев, выставление студентов марионетками в некоем злокозненном антикитайском заговоре. Видела, как она сжала губы.
Макао подняла на меня глаза; хотела сказать что-то еще, но я ее опередила. Мне удалось только прошептать:
– Ты спрашиваешь, какая из этих несправедливостей так уж мешает мне жить? Ладно, сейчас расскажу…
Я почувствовала в горле хриплое режущее рыдание, но смогла его подавить. Нет, я не расплачусь. До того момента мне казалось, что я никогда и ни с кем не смогу про это говорить. Но сейчас я приняла решение – значит, сумею. Меня обуревала решимость.
– Когда я была еще маленькой, один полицейский… причинил мне боль. И… и я пыталась с этим жить дальше, как вот ты говоришь. Никогда ни с кем не делилась. Но только совсем недавно я осознала, как мне всегда было страшно. С того самого момента. Мне… чтоб их… было… так… страшно…
От переживаний комок встал в горле.
– А когда ты постоянно боишься, кажется, что в любой момент с тобой может что-то случиться. Чувствуешь себя жертвой. Я… я так испугалась, когда на нас набросилась полиция. Даже дышать не могла от страха. Понимаешь, каково это?
Макао смотрела на меня, взгляд ее изменился.
Наплыв чувств немного улегся. Взгляд мой прояснился.
– Но прямо перед тем… перед появлением полиции. Когда мы все были вместе. Я чувствовала… себя в безопасности. Я никого там не знала, кроме тебя. Но мне казалось, что меня любят. Чувствовала свою силу. Это звучит глупо, и это длилось лишь несколько секунд. Но это ведь что-то да означает, верно?
Макао отвернулась. Сейчас, когда спустя много лет я вспоминаю эту сцену, мне кажется, что она отвернулась, чтобы я не видела ее слез. Один-единственный раз мне удалось ее растрогать. Мне очень хочется в это верить. Но когда она снова обратила на меня свой взгляд, он был непроницаем, как у сфинкса.
– Может, ты и правильные вещи говоришь, – тихо произнесла она. – Вот только… студенты все равно ничего не добьются.
Невзирая на весь свой скептицизм, Макао согласилась пойти со мною на похороны Ху Яобана. Церемония должна была состояться в Доме народных собраний, но внутрь пускали только представителей партийной верхушки. В ответ на это мы, студенты, опять собрались на площади Тяньаньмэнь. Даже после страшного столкновения с полицией всего несколько дней назад около пятидесяти тысяч студентов стеклись на площадь со всего Пекина. На сей раз она оказалась нашей. То было 22 апреля. Студенты завалили постамент памятника народным героям фотографиями, цветами, венками – строгий белый куб заполыхал яркими красками. Студенты были лучше организованы, четче формулировали свои требования. Все скандировали:
– Диалог, диалог!
И еще:
– Жестокость – позор! Требуем свободы слова!
Я почувствовала, как волосы зашевелились у меня на затылке. Даже Макао опешила. Я стояла с ней рядом, и сквозь гул огромной толпы едва разобрала ее слова.
– Вот это да! – произнесла она.
Еще несколько дней назад нельзя было даже представить себе подобное зрелище. Здесь были полицейские в форме, однако они наблюдали со стороны – бурлящее и волнующееся людское море оттеснило их к самому краю. Кто-то из студентов подготовил письмо с нашими требованиями к премьеру Ли Пэну – и вот, прорвавшись сквозь полицейские кордоны, наши представители наконец смогли его вручить, хотя полагаю, что этот бессердечный старик даже не потрудился его прочитать. Это ничего не меняло. Мы в тот день заявили о своих правах и своей многочисленностью показали, что способны не только отразить нападение – целеустремленность наша столь велика, что мы обязательно вынудим государство с нами считаться. Для меня тот день стал особенно значимым. Раньше я боялась. Но когда мы уходили с площади, распевая победные песни, меня переполняла небывалая отвага.
