Сколько я его помнила, Цзинь всегда знал ответы на все вопросы. Если мы шли в бар или ресторан, он умел привлечь внимание официанта, непринужденно щелкнув пальцами, отработанным и очень взрослым жестом. Он легко извлекал подходящие к случаю цитаты из богатого арсенала своей памяти, хоть философа, хоть исторического персонажа, реагируя тем самым на мою очередную дилемму или сомнения. И тут, впервые на моей памяти, ход событий его опередил. Я смотрела, как он стоит на трибуне и пытается подобрать нужные слова, – он выглядел растерянным. А я больше не испытывала ни гнева, ни восхищения. Одну лишь жалость.
Потом мы с Аньной отправились в студенческий бар. Встретили там Ланя и Миня, Цзинь Фэна и Ли Синя, Пань Мэй и Ай Сю. Лань, как всегда, обнял меня, обхватил своими ручищами с упоением ребенка. Пань Мэй улыбнулась мне робко, но приязненно – так мне показалось. Их переполняло то же ощущение праздника, то же предвкушение. Даже Минь, самый большой скептик из всех, выглядел бодрым и воодушевленным – он со знающим видом мне подмигнул. Я заметила, что Лань, садясь, украдкой взглянул на своего худосочного друга; Минь же взял широкую руку друга в свою и ненадолго ее сжал. Глядя на них, я вдруг поняла, что, хотя никогда не пробовала играть на сцене, я теперь одна из них. Они вдруг показались мне совсем родными.
Минь искоса посмотрел на мадам Макао.
– Короче, Аньна, – начал он. – Мы тут подумали.
Из ее глаз вылетели лукавые искры.
– Ну ничего себе! – фыркнула она.
– Слушай, ну не надо так. Цинизм не вяжется с твоей сияющей физиономией и твоим прекрасным характером. Короче. Мы тут подумали. Нам кажется, Налетчикам стоит выступить в этом их спектакле, хотя бы в роли статистов. Эпохальные события требуют…
– Ну вот, понеслось! – Макао всплеснула руками. – Мы театральная труппа; мы актеры, не политики.
– Верно, – согласился Минь, увещевающе выставив вперед ладонь. – Ты совершенно права. Но художественное высказывание может быть одновременно и политическим. Оно ведь будоражит. Заставляет думать. Создает вихрение и смятение чувств. Свидетельствует о разрыве с традиционным, повседневным и приземленным.
Макао бросила на него подозрительный взгляд.
– И что ты там надумал?
– Ну, – протянул Минь, – тут дело не в том, что я надумал. На самом деле это Пань Мэй предложила.
Пань Мэй моргнула крошечными глазками на большом дряблом лице – и по ее необъятному телу прошла зыбь испуганной дрожи, потому что она поняла, что все на нее смотрят. Пань Мэй была очень добродушной, толковой и вдумчивой. Она безоглядно обожала мадам Макао, которая взяла ее под свое крыло примерно так же, как и меня. Но одновременно, как мне кажется, Пань Мэй здорово ее боялась.
– Ну? – осведомилась Макао, довольно доброжелательно глядя на Пань Мэй.
– Ну, есть такая пьеса, «Мамаша Кураж и ее дети». Ее написал Бертольт Брехт, европеец. Действие происходит много веков назад, но текст и сейчас прозвучит, потому что там есть аллегории фашизма и национал-экстремизма.
– Я ее читала! – вставила я, посмотрев на Пань Мэй. – Пьеса блестящая!
Пань Мэй глянула на меня и расплылась в широкой довольной улыбке.
– И она действительно очень подходит к случаю, – продолжила я. – Наше правительство тоже культивирует национал-экстремизм. Этим в газетах и объясняются все репрессии.
– Брехт! – Макао поморщилась. – Правда? Серьезно? Да вместо этого можно три часа кряду петь «Интернационал». Все уснут.
– Пьеса очень симпатичная, – вставил Минь – его глаза сверкали. – Она про упертую, обалденную и совершенно ненормальную тетку, которая шастает по стране с толпой бродяжек, они поют и устраивают спектакли. Да, я забыл сказать, что ее зовут Аньна!
Макао, не выдержав, улыбнулась.
Минь вдруг сделался серьезным.
– Уже ходят слухи, что намечена еще одна крупная демонстрация. Дата – четвертое мая. Полагают, что она будет масштабнее всего, что мы уже видели. Мы можем подготовить к этой дате спектакль. Вы только представьте себе: готовая многотысячная аудитория. Способы заявить о себе бывают и похуже.
Макао кивнула, потом нахмурилась.
– Но у нас, выходит, всего неделя. Вряд ли мы успеем за это время.
– Это вопрос, – согласился Минь. – Но вообще-то это осуществимо. Пьеса довольно короткая. Ну, и можно подсократить текст.
Он повернулся, посмотрел на меня.
– Мне известно из надежных источников, что ты, Лай, лучший среди нас писатель! И пьесу ты, как я понял, знаешь. Можешь ужать ее так, чтобы подходило для исполнения семью актерами?
Все глаза были обращены на меня. Я не знала, как ответить. Но слова Миня про «среди нас» породили во мне ощущение сопричастности и солидарности – и я не смогла отказаться. Я очень боялась их подвести. Меня многое пугало. Но я поняла, что эти страхи пренебрежимо малы по сравнению с теми, с которыми уже пришлось столкнуться многим студентам.
И я вдруг поняла, что улыбаюсь.
– Буду стараться!
Налетчики дружно взревели.
