Мы вернулись в Треугольник. Уже наступил вечер, настроение у студентов было приподнятое. Вокруг выпивали, танцевали, выступали без всяческой подготовки, отдельные группы устраивали импровизированные выступления. Даже Макао поддалась общему порыву и наблюдала за происходившим с явным интересом. В центре появился новый оратор, на несколько секунд студенты умолкли. Выступала студентка постарше. Вряд ли ей было больше двадцати пяти. Но тогда она показалась мне очень взрослой.
– Товарищи. Братья и сестры. Друзья. У нас сегодня был замечательный день. Мы смогли вырвать победу, мы показали, каким мы рассчитываем видеть Китай в будущем.
Раздался восторженный рев.
Оратор иронично улыбнулась.
– Но… а «но» есть всегда! Но… как будущий инженер я понимаю одну очень простую вещь. Энергия, пар, движение… им нужно придать импульс, в противном случае они рассеются в воздухе. Это правило применимо здесь и сейчас. Мы отвоевали площадь, но в конечном итоге они могут просто занять наблюдательную позицию, дождаться, когда у нас кончатся силы, когда мы… начнем расходиться. Так что достигнутого мало. Нужно действовать активнее. Некоторые из наших товарищей уже высказались в пользу стратегии, которую хотела бы поддержать и я. Они предлагают бойкотировать занятия до тех пор, пока правительство не услышит наши голоса и не поддержит наши требования. Мне эта линия кажется конструктивной и даже единственно возможной. Принято считать, что студенты – люди несерьезные. Но, побыв тут с вами, разделив с вами этот уникальный опыт, я могу сказать, что это не так. Мы очень серьезные. В университет мы пришли за знаниями. Никто не хочет пропускать занятия. Но если своими коллективными действиями мы парализуем работу университета и поставим под угрозу зарплаты администрации, мы ударим в самое их больное место. У них не останется выбора – им придется нас выслушать!
Снова рев.
На самодельную трибуну поднялся очередной выступающий. Этот голос – мягкий, размеренный, с ноткой иронии; точность сочетается с красноречием. Его я бы узнала где угодно.
– Я могу лишь поаплодировать пылу и убежденности предыдущего оратора. Полагаю, мы все их разделяем, – сказал Цзинь. – Но как представитель союза студентов я считаю своей обязанностью разъяснить вам, насколько губительную стратегию она предлагает.
Из толпы долетел легкий озадаченный гул с ноткой недовольства.
– Я прошу товарищей вспомнить прошлое. Вспомнить, что случилось во времена «культурной революции». Знание было уничтожено. Ученые превратились в людей, вызывающих подозрения. Уверены ли мы, что снова хотим пойти по той же дороге? Дороге радикального экстремизма? Хотим ли мы возврата в те темные дни?
Раздались возмущенные вопли. Я стояла довольно далеко от трибуны, но видела выражение лица Цзиня. Удивление. Мне кажется, он, веря в свое красноречие и здравомыслие, считал, что сможет склонить всех на свою сторону. Мне же сразу стало ясно, что он ошибся относительно общего настроя. Может, дело было в том, что Цзинь не до конца понимал, что происходящее означает для нас как для коллектива. Каково это, когда тебя не замечают, игнорируют и даже применяют к тебе насилие. И после всего этого у нас вдруг появилось ощущение собственной крепнущей силы.
– Может, переговоры все-таки конструктивнее угроз? – спросил Цзинь пронзительным голосом – в его гладкое выступление все-таки вкрались панические нотки.
– Какие переговоры, когда полицейский бьет тебя по физиономии! – выкрикнул кто-то.
Цзинь явно смутился.
– Не все полицейские садисты. В университетской администрации и в правительстве не одни только плохие люди. Не все они правые консерваторы. Есть и такие, кто с симпатией относится к нашим требованиям. Именно к этим людям и следует обратиться. А если мы начнем действовать нахрапом, необдуманно… мы можем оттолкнуть тех, кто готов прийти нам на помощь. Мы должны любыми силами сохранять здравомыслие, действовать продуманно, а не…
Голос его потонул в какофонии возмущенных криков. Я увидела, что стоявшая со мною рядом мадам Макао трясет головой.
– Во козлина, – высказалась она.
Она не знала, что этот оратор Цзинь – «мой» Цзинь. Если бы несколько месяцев назад она сказала что-то подобное, я бы внутренне ощетинились и даже разозлилась. Ответила бы запальчиво, что она его плохо знает, а на деле он блистательный, кого угодно убедит, звезда его только восходит, а удел его – великие свершения. Но сейчас он стоял передо мною, озадаченный, моргая от отчаяния, – и я поняла: что-то изменилось.
