Работа шла бойко. Минь выдал мне затрепанную и зачитанную книжку – свой экземпляр пьесы. Образы персонажей сложились у меня в голове довольно быстро. Разумеется, Мамашу Кураж будет играть сама Аньна – это даже не обсуждается. Нашлись соответствия и остальным персонажам. Я немного подкоротила и подрезала текст. Училась я быстро – волей-неволей, – хотя раньше никогда не пробовала себя в драматургии. В результате мне пришлось внимательно вчитываться в пьесу, а она оказалась очень трогательной. В кампусе наступило затишье, однако, на фоне маячивших впереди опасностей, всех обуревали радость и волнение. Пьеса, действие которой происходило в давние времена, по ходу затянувшейся на десятилетия войны, вроде как не имела ничего общего с темпом и ритмом происходивших вокруг меня событий. И тем не менее она во многом оказалась им созвучна.
Я уже довольно давно обратила внимание, что Макао, прирожденная бунтарка, начинает входить во вкус студенческих протестов. Тем не менее в победу студентов она не верила. Ситуацию считала безнадежной. Странствие Кураж по самым мрачным уголкам раздираемой войною Европы – по которой мамаша катила свой фургон и вела свое семейство – стало паломничеством, в конце которого ее ждали лишь поражение и утраты. Однако в действиях ее неизменно присутствовали жизнелюбие и человечность. Всплеск студенческих волнений наполнял меня страхом и тревогой, потому что мне казалось, что привычные устои – представлявшиеся мне вечными, выкованными из металла – того и гляди рухнут. Однако выплеснувшаяся наружу творческая энергия, дебаты, которые мы вели, чувство солидарности, которое испытали, – все это заставляло думать, что и мы все вместе совершаем некое великое паломничество, пусть даже и обреченное на неудачу. Будь что будет, но наши поступки имеют непреходящую ценность. Именно этот урок я извлекла из пьесы. Именно эта мысль оказалась мне близка и, несмотря на зазор во времени, сделала пьесу современной.
После у меня ушло много лет на то, чтобы осмыслить случившееся, поверить логикой – с расстояния это гораздо проще. Не стану утверждать, что тогда трактовала текст пьесы в том самом ключе, в котором говорю о ней выше, но это неважно; главное, я чувствовала, что в ней сказана правда. Чем больше я работала над «Мамашей Кураж», тем отчетливее видела в тексте параллели со своей собственной жизнью, тем сильнее делались мои отчаяние и надежда – причем одновременно. Я трудилась не поднимая головы и умудрилась все успеть. Было это в ночь на первое мая. Текст я переписывала несколько раз, и вот добилась результата, который меня устраивал. Незадача заключалась в том, что актерам оставалось всего лишь два дня, чтобы выучить роли. Но тут я ничего не могла поделать. Я просто вручила им готовую работу.
Накануне ночью я добралась до конца – глаза жгло от невыносимого напряжения. Я переписала последний монолог Мамаши Кураж, один из авторских зонгов. Она произносит эти слова после того, как дочь ее приносит себя в жертву: бьет в барабан, чтобы оповестить жителей города о наступлении противника. Дочь Кураж, Катрин, погибает от пули. Последняя сцена происходит ранним утром, и Кураж поет колыбельную, оплакивая свое дитя.
Дописав последнюю фразу, я положила ручку, потерла пальцами покрасневшие глаза – и хотя совершенно вымоталась, в жилах у меня вместе с кровью пульсировали слова пьесы. Я сделала то, что должна была сделать. Поначалу мне казалось, что я вообще не переживу этих нескольких дней, а если переживу, у меня останется одно желание – выспаться. Но вот все осталось позади, а сон не шел. Я тихонько выбралась из комнаты и из квартиры.
Комендантского часа не ввели, но новости о студенческих протестах и жестких действиях полиции породили страх, который будто бы висел на безлюдных улицах. Я вышла из дома около одиннадцати вечера, может, немного позже, – на улицах ни души, будто я в городе-призраке. После недолгой прогулки я оказалась на месте. В темноте горели несколько свечей, освещая контуры и очертания памятников и могил. Бабушкину я отыскала без труда. Я там часто бывала. Поначалу из чувства долга – не хотелось возвращаться мыслями к утрате, но я чувствовала, что должна, ради бабули, – а потом каждое посещение стало едва ли не катарсисом.
Ночной воздух оказался студеным, хотя весна и была на исходе. Мне казалось, что только на кладбище я и могу дышать. И тишина стояла такая, что говорить приходилось только шепотом.
– Жалко, что ты не с нами, по-по. Даже не знаю, что бы ты обо всем этом подумала. Наверное, обругала бы этих протестующих. Но мне кажется, что одновременно ты бы и обрадовалась!
Четвертого мая я проснулась рано утром, в животе комок от щемящей тревоги и предвкушения – чувства неуловимого, будто свет.
