Вспоминая вечер нашего выступления, я понимаю, что тогда все еще казалось возможным. В детстве мы повсюду видим чудеса, во взрослой жизни они случаются куда реже. Но тот вечер стал удивительным, похожим на чудо. Я вернулась домой, голова плыла. Да, я страшно устала, но импульс восторга еще не иссяк, мне хотелось записать все случившееся, составить летопись невероятных событий этого дня. Но едва войдя в квартиру, я сразу заметила свечение телеэкрана. Сперва подумала, что брат, наверное, смотрит свои мультики, вот только шел двенадцатый час ночи – ему в это время давно полагалось спать. А папа, в силу его рассудительности и научного склада ума, не доверял тому, что показывают по телевизору. Я пошла в большую комнату выяснить, что к чему, – внутри по-прежнему плескалась эйфория.
В большой комнате сидела мама. С бокалом вина в руке. Я вдруг подумала, что в последнее время слишком часто вижу ее с бокалом. Да, не постоянно. Но чаще прежнего. Не то чтобы меня это так уж расстроило. Я только-только вышла из подросткового возраста, и в моей реальности почти отсутствовало место для реальности родителей. Но все равно очень непривычно было видеть маму в большой комнате в такой час. Понимала ли я, насколько ей одиноко? Возможно. Но на фоне грандиозных событий очень легко просмотреть такие малозначительные детали.
– Что ты смотришь? – спросила я, не зная, что еще сказать.
Она обернулась. Улыбнулась, хотя глаза почему-то закрывались.
– Не видела этот фильм? – пробормотала она. – Называется «Государь прощается с наложницей». – Мама отвернулась. – Какой смысл во всех этих университетах, если там не учат таким вещам? Тому, что особенно важно для духа патриотизма. Тому, чем определяется наша суть!
Я почувствовала, как внутри, в крошечной точке, что-то привычно сжалось. Глянула на экран. Я, в принципе, знала эту оперу, но мне она всегда казалась пошловатой и банальной – бесконечная война, приукрашенная пышными костюмами, вычурными ариями и ритуальным самоубийством в конце. Более того, я подозревала, что в глубине души мама тоже не больно-то жалует этот спектакль. Просто ее постоянно терзала мысль, что она, в отличие от папы, не училась в университете. А эта опера считалась элитарной, для умных, «оценив» ее, мама могла избавиться от чувства неполноценности, подкормив свое ощущение превосходства. Она искоса глянула на меня.
– И вот результат. Столько денег вбухано в твое образование, а ты вместо того, чтобы изучать классику, шляешься по улицам, пьешь и горланишь!
– Я получаю стипендию. Ты почти ни за что не платишь. И сдается мне, ты и сама не слишком трезва!
Слова сорвались с губ почти против воли. Мама поднялась – вся дрожа от ярости. Я страшно себя ругала, поняв, что именно этого она и добивалась. Была у нее внутренняя потребность в конфронтации.
– Мама, прости, пожалуйста. Мне не следовало этого говорить. Я очень ценю все то, что вы с папой для меня делаете. Уже поздно, и я устала.
Она сердито посмотрела на меня.
– Ничего удивительного. Все, знаешь ли, по телевизору показывали. Все, чем ты занимаешься!
Я поняла, что она имеет в виду протесты, но она употребила местоимение «ты», как будто я несла некую личную ответственность за действия сотен тысяч людей. Это звучало так смехотворно, что я невольно улыбнулась.
Отчего она еще сильнее рассвирепела.
– Ты и твои дружки-студентишки, – последнее слово она процедила сквозь зубы, будто пренебрежительное ругательство, – ты и твои дружки-студентишки только тем и заняты, что ходите и орете, потому что вам можно! Потому что вам в жизни не приходилось бороться по-настоящему, вы пришли на все готовенькое и вообще не заметили, что родились! А что, как ты думаешь, обычные нормальные люди думают про ваши выходки? Думаешь, их интересует, насколько громко вы вопите?
Я слегка ощетинилась, но долгая жизнь с мамой приучила меня смирять свой гнев. Я посмотрела на нее – рука с бокалом поднята, глаза красные, с губ брызжет слюна – и почувствовала отстраненность и даже жалость. Хотелось ей рассказать, за что именно мы боремся – может быть, если она сумеет это осознать, то заодно осознает, что из себя представляю я.
– Мама, студенты уже не одни…
Я почувствовала, что от избытка чувств голос звучит хрипло.
– Мама, если бы ты там побывала, ты бы тоже это почувствовала. Да, студенты выступили первыми. Но к нам присоединились и другие. Очень много людей. Рабочие Пекина приветствуют нас со своих балконов. Нам приносят еду. Нас поддерживает почти весь город.
Я умолкла. Никогда еще я не говорила с ней так откровенно, никогда так не молила меня понять. Никогда так сильно на это не надеялась.
Она слегка улыбнулась, и на миг мне почудилось, что она меня все-таки поняла. И даже поддержала. Но только на миг. Потом она заговорила шелковисто-обволакивающим голосом, густым, как патока, фальшиво-доброжелательным.
– Я же прекрасно знаю, что ты у нас не красавица. И поскольку Цзинь, похоже, тебя бросил, ты, понятное дело, пытаешься найти какой-то другой смысл жизни. Может, эти протесты тебе его и дают…
