Она умолкла, но по-прежнему улыбалась той же чуть заметной улыбкой.
Комок у меня в желудке превратился в камень.
– Да, протесты мне кое-что дают, – негромко подтвердила я. – Они помогают мне определиться со своим будущим. В результате я, скорее всего, не стану домохозяйкой – озлобленной, загнанной в капкан, ни разу в жизни не выезжавшей за пределы Пекина!
Мама моргнула. А потом залепила мне пощечину.
В этот удар она вложила всю душу. Его внезапность звоном отдалась у меня в голове. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга моргая. Я почувствовала, как по щеке расползается красное пятно.
Мама посмотрела на меня. В глазах у нее стояли слезы. Потом она вышла из комнаты.
Я осталась, совершенно ошарашенная. Она меня била и раньше, но прошло уже несколько лет. На заднем плане все еще звучало негромкое пение, с экрана лился переменчивый голубой свет. Я подошла к телевизору, нажала кнопку выключения. Тут же сгустилась тьма. Сердце громко стучало. Я ушла к себе в комнату, разделась, юркнула в постель.
Лежала, кипя от гнева. Меня переполняла злость. Да, я не могла согласиться с маминым мнением о студентах как о дилетантах – избалованных маменькиных сынках, которым нечем заняться. И все же я позволила ей себя спровоцировать, сбить с толку – в результате победа осталась за ней. Домой я вернулась, светясь от оптимизма и веры в будущее и свое в нем взрослое место, а она снова низвела меня до состояния несчастного хнычущего ребенка. Я лежала, испытывая жгучую ненависть к собственной матери – и одновременно к самой себе. Скорчившись в постели и сжав от ярости кулаки, я снова чувствовала себя семилетней.
Вскоре после этого произошло несколько событий. Студенты и их новые представители пытались продвигать свои требования. Я говорю требования, хотя на деле речь шла об очень простых и патриотичных призывах – свобода слова, более демократичном устройстве власти. Ведь если вдуматься, главным лозунгом протестующих было слово «диалог». В тот момент мы в своем большинстве были сторонниками реформ – нам хотелось исправить и изменить тональность взаимодействия с властью. А не свергнуть эту самую власть. Но государство оставалось глухо к нашим протестам и петициям. Тем не менее, поскольку численность наша все росла, а поддержка студентов со стороны граждан все крепла, правительство все-таки выступило с заявлением. Представители Ли Пэна, главного противника реформ, заявили по телевизору, что не признают Независимый союз студентов Пекина и отказываются вести переговоры с «кучкой диссидентов», которые воспользовались протестами, дабы узурпировать «демократическую» власть «официального» студенческого союза.
Иными словами, отступать они не собирались ни на шаг.
Все, разумеется, знали, что студенческий союз давно стал марионеткой в руках государства и потерпел нравственное банкротство; сама сущность протестов ярко продемонстрировала его полное бессилие. И хотя сотни тысяч человек день за днем выходили на улицы, правительство и СМИ продолжали твердить, что речь идет о горстке отщепенцев, которые пошли наперекор воле народа.
Все это выглядело бы комично, если бы на кону не стояли человеческие жизни.
Протесты не стихали. Через несколько дней я снова пришла в Треугольник. У меня там уже появилось довольно много знакомых – не столько по именам, сколько в лицо, мы кивали друг другу, улыбались. Не могу передать, насколько это было прекрасно – испытывать чувства дружбы и солидарности, находясь среди людей, которых не знаешь. В тот вечер звучали пылкие речи, и если раньше мы вели себя боязливо и настороженно, поскольку правительство продолжало игнорировать наши требования, теперь в нас пробуждался бойцовский дух. Речи все еще звучали в тональности патриотизма, но в них все отчетливее слышалось, что нас предали, – и оппозиционное настроение все крепло.
Это почувствовало университетское начальство. В половине десятого вечера того же дня в Треугольнике – да и во всем кампусе – отключили электричество. Умолкли громкоговорители, погас свет, все погрузилось во тьму. Но нас это не остановило. Мы взяли зажигалки и всей толпой покинули кампус, снова отправились на площадь, распевая и скандируя в темноте. Я была в этой толпе, огромной человеческой массе, устремившейся на главную площадь города, – и тут вдруг кто-то схватил меня за плечи. Меня оглушило шоком, однако, немного оправившись, я оказалась лицом к лицу с Цзинем. Его черты были искажены паникой – таким я его еще никогда не видела. Он выглядел бледным, осунувшимся, как будто сильно простудился. Не поздоровался. Смотрел куда-то сквозь меня.
– Ты же понимаешь, что это безумие?
Я, опешив, пробормотала:
– Что? Что именно?
– Вся эта затея. Беснование толпы. Стадный инстинкт. Все эти люди. Они стоят на краю пропасти.
Он держал меня крепко и тащил в сторону. Я все еще не пришла в себя. И все же нашлась что сказать.
– Они, видимо, понимают, что у них нет иного выхода. Если ты мучительно ищешь признания, если все вокруг прикидываются, что не видят тебя и не слышат, тебе остается лишь одно – кричать во весь голос!
