Он немного успокоился, на губах появилась хорошо мне знакомая ироничная улыбка. Вот только сейчас она выглядела уродливо – гримаса человека, у которого случился инсульт.
– Я думал, что уж кто-кто, а ты не сглупишь. Что ты слишком умна для всего этого. Что тебя не поймают на удочку эмоций и пропаганды. Отец когда-то мне сказал: быстро вскарабкался наверх – упадешь тоже быстро. Неужели ты правда ничего не видишь? Не понимаешь, чем это закончится?
На меня накатила волна ярости. И дело было даже не в том, что он схватил меня помимо моей воли. И не в том, что все эти годы разговаривал со мной свысока и ждал, что я во всем буду ему поддакивать. Дело было в этих протестах в целом – и в этой кучке старцев из политбюро, возомнивших себе, что чувства и невзгоды сотен тысяч людей можно смахнуть с плеча как пылинку.
– Твой отец? – повторила я с едва сдерживаемой яростью. – Ты вдруг решил повторить его слова? Именно его? Тогда мне все ясно!
Цзинь моргнул, явно ошарашенный силой моего возмущения.
– И что тебе ясно?
Я сумела овладеть собой. Заговорила спокойно.
– У вас с ним больше общего, чем я думала. Почему я раньше этого не замечала? А теперь вот заметила. Определенно.
Он вздрогнул. Правая рука дернулась – я и по сей день считаю, что он тогда с трудом удержался, чтобы меня не ударить. Но потом вновь обрел некое подобие самообладания.
Посмотрел на меня, моргая, будто видел впервые. А потом заговорил, обращаясь скорее к самому себе.
– Поверить не могу. Вот уж не думал, что придется с таким столкнуться. Рядом с такой девушкой, как ты… думал, что обойдется без этой дряни.
Я взглянула на него.
– С такой девушкой, как я?
– Неважно, – пробормотал он.
Мне было важно.
И я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Чутье подсказало правильный ответ. Речь шла про то, о чем мне раньше говорила мама. Я совсем не так красива, как девушка, которую я тогда встретила у него в общежитии. У меня нет харизмы Аньны. Я невзрачна. Именно это он и имел в виду. В этом я ни капли не сомневалась. Что такой девушке, как я, положено перед ним пресмыкаться. Я внезапно осознала это с невероятной отчетливостью – и все равно ощутила как удар. На глаза навернулись слезы – меня душила злость.
Я отвернулась от Цзиня. Пошла в сторону ближайшего ресторана. До меня долетели последние его обращенные ко мне слова:
– Эй, да я ничего такого не имел в виду! Чего ты так обиделась?
И все же он за мной не последовал. А я снова почувствовала, как давит в груди. Зашла в ресторанный туалет. Желудок свело, но наружу ничего не выплеснулось. Я умыла лицо. Посмотрела на себя в зеркало. Увидела существо с темными глазами, носиком слишком маленьким и потому уродливым, губами слишком тонкими и потому лишенными чувственности. Все в моей внешности было каким-то неказистым – ну прямо не девушка, а моль. Я посмотрела на свое отражение в зеркале и ощутила прилив ненависти к самой себе. Шрамы на руках запульсировали.
И тут увидела ее.
Она стояла у меня за спиной. Не шевелилась, была совершенно неподвижна. На сморщенном жабьем лице играла приветливая улыбка. Бабушка стояла рядом, глядя на меня с сочувствием и добродушием, с выражением безмерной любви. Я увидела в зеркале ее силуэт – нечеткий, но явственный, и хотя я и знала, что ее со мной нет, но на несколько секунд поверила в ее присутствие. Слезы хлынули по щекам. Пришлось умыться снова.
Я вышла из ресторана. Взглянула на плотную толпу, направлявшуюся в сторону площади Тяньаньмэнь, – в руках идущих поблескивали зажигалки, неверные мерцающие язычки пламени на фоне тьмы. На Цзиня я больше не сердилась. Да и на саму себя вроде бы тоже.
Дело близилось к развязке. Студенты очень многое выдержали, поставили на кон все, что у них было, но власти оставались неумолимыми. Более того, репрессии усиливались. В шанхайской газете «Глобальный экономический вестник» опубликовали статью памяти Ху Яобана, после чего главного редактора уволили, а местный партийный босс закрыл газету. Ее бывшие сотрудники пришли к нам на площадь, в руках у них были плакаты: «Не заставляйте нас врать и дальше».
Вряд ли все поймут, насколько это было беспрецедентное событие. В коммунистическом Китае все газеты подвергались безжалостной цензуре; то, что и в средствах массовой информации зазвучали голоса несогласных, свидетельствовало о размахе нашего движения. Оно уже не сводилось только к студенческому протесту. Оно перерастало в революцию.
Но ответом на эту революцию оставалось отсутствие реакции со стороны властей. Бойкот занятий, судя по всему, оказался не слишком эффективным. Независимый союз студентов Пекина предлагал перейти к более радикальным действиям. Нас призывали к протестной голодовке.
Мы сидели в каком-то баре. Все Налетчики в полном составе: Лань и Минь, Цзинь Фэн, Ли Синь, Пань Мэй и Ай Сю. А еще мы с Аньной. Она стойко держалась.
– Вы же понимаете, насколько все это глупо? Понимаете, что это безумие?
– Переломные времена требуют переломных действий! – провозгласил Цзинь Фэн и рассмеялся со своей обычной самоуверенностью.
