– Правда, тебе остаются воспоминания – даже вот такие, про мужика, который ухает филином, когда… ну, сама понимаешь. Даже такие вот странные и нелепые воспоминания. В принципе, в основном странные и нелепые – они как знак того…
– Знак чего? – Я улыбнулась.
– Знак того…
Она обратила свои прекрасные зеленые глаза к горам.
– Знак того, что ты существовал, понимаешь? Что ты жил.
Мы откупорили еще по бутылке. Тянули пиво в уютном молчании.
На другом конце озера показалась рыбачья лодка. Она была довольно далеко, но мне удалось рассмотреть ветхий деревянный корпус, заскорузлые сети, развешанные по одному борту. Один из рыбаков нас заметил. Замахал рукой. Мы обе – и Аньна, и я – замахали в ответ, сперва потихоньку, потом вовсю. Вскочили на ноги, махали, кричали. На носу лодки собрались и другие рыбаки, они тоже нам махали. Мы так и приветствовали друг друга, пока лодка не растаяла вдали, пока у нас не устали руки.
И тут вспомнила: когда я была маленькой, бабушка водила меня в парк. Рядом проходила железнодорожная ветка, через нее был перекинут мост, мы стояли на нем и махали проходившим поездам. Вот и сейчас я махала этим рыбакам так же самозабвенно, как в детстве. В принципе, считалось, что молодым женщинам не стоит махать незнакомым мужчинам, однако в тот день все казалось иначе. Мы все просто получали незамысловатое удовольствие от общения.
Лодка исчезла из виду, и настроение Аньны незаметно переменилось, на лицо набежала тень. Сперва она молчала, а потом:
– Ты действительно считаешь, что из этой протестной голодовки будет какой-то толк?
Я призадумалась. Отхлебнула еще пива.
– Не знаю. Но и не вижу никакого другого выхода.
Она немного подумала, чуть заметно кивнула. И больше ничего не сказала.
Откупорила еще одну бутылку, почти полностью ее осушила одним стремительным элегантным движением.
Небесная лазурь побледнела, выцвела до белизны.
Воздух, которым тянуло с гор и огромного озера, сделался студеным, принес к нам дуновения льда с монгольского севера, кожу защипало.
Макао отхлебнула еще пива.
– Аньна, ты сможешь теперь вести мотоцикл? – спросила я.
Она посмотрела на меня – в глазах никакого выражения – и сухо произнесла:
– Не знаю. Но и не вижу никакого другого выхода.
Голодовка началась тринадцатого мая. Я до самого последнего момента не могла решить, буду участвовать или нет. Проспект Чанъаньцзе запрудили студенты. Я шагала в сторону площади Тяньаньмэнь, незнакомые люди приветствовали меня знаком V – виктория, который уже стал общепринятым символом нашего протеста. Хотя шаг, который студенты собирались предпринять, мог иметь для них очень тяжелые последствия, настроение было праздничным, азартным. Вечер сгущался в ночь, и тут мы увидели на темнеющем небе серебристый свет – в космосе пролетала комета. Заметив ее, все дружно испустили приветственный крик. Трудно описать всю мощь нашего оптимизма и надежды – хотя тактика наша и становилась все более опасной.
На площади мы сели есть и пить – некоторые студенты тут же и готовили, используя самодельные печурки, а кое-что принесли обычные жители, которые поддерживали нас и за нас переживали. Было решено, что это будет последняя трапеза перед голодовкой.
Я заметила Налетчиков – все они решили участвовать и в знак этого надели белые головные повязки, которые очень скоро станут понятными всем символами – эмблемами голодовки. В огромной толпе было много людей с такими повязками. Символика нашего протеста была простой и понятной, почерпнутой из самых глубин нашей культуры. В конце концов, ведь в Пекине, желая узнать, как у кого-то идут дела, часто спрашивали: «Вы поели?» Голодовка стала идеальным способом продемонстрировать наше упорство и решимость.
Я пробралась к Налетчикам – но они, похоже, были очень заняты. Цзинь Фэн, самый заносчивый из всей компании, подошел ко мне едва ли не смущенно.
– Очень рад, что ты сюда добралась, Лай. И как раз вовремя!
– А Аньна?
Улыбка его угасла.
– Ты же знаешь, она с самого начала была против всего этого. Не забывай, как она относится к политике!
Я иногда возвращаюсь мыслями к этому моменту. Мне кажется, то был пик нашего могущества, ощущения собственного достоинства, любви друг к другу. Про революцию принято говорить в научном прозаическом тоне – как про способ смены существующего общественного строя. Борьбу с угнетением. Но при этом часто забывают, что пробуждение революционного духа может послужить могучим катализатором в отношениях между отдельными людьми.
Я очень жалела, что Макао не с нами; печально было думать, что она пропустила такой неповторимый момент. Но хотя я бы с радостью пошла за ней даже в ад, я прекрасно понимала, что о поступках всех этих студентов она судит совершенно превратно.
