Мы начали есть и пить – но все празднования разом прекратились, как только объявили начало голодовки. Теперь странно думать о том, зачем мы выстраивали эти произвольные границы – например, когда есть, а когда не есть. Мы наполнили желудки, однако, как только пробил назначенный час, сразу же повисло напряжение, серьезность, ощущение значимости наших действий, хотя нас пока еще не терзали муки голода. Это было еще впереди.
Ту первую ночь я провела с друзьями на площади Тяньаньмэнь. Мы про многое говорили, и тогда мы еще смеялись. Много лет спустя моя дочь посадила занозу на палец, и какой-то ее паршивец-одноклассник сказал, что у нее теперь начнется заражение крови и она умрет. Она много дней оставалась в убеждении, что так и будет, пока наконец не сломалась и не пришла ко мне в слезах. Я держала ее в объятиях, смеялась, чтобы показать всю нелепость ее страхов, – но в глазах у меня стояли слезы. Когда я сказала дочери, что никакой опасности нет, что она еще проживет долгую жизнь, я почувствовала к ней близость, какой никогда еще не чувствовала ни к одному человеческому существу. Похожее ощущение я испытывала только в ту ночь, среди студентов на площади Тяньаньмэнь.
Настала ночь, кто-то спал, кто-то беседовал, кто-то устраивал представления. Адреналин бил во мне ключом, я была не в силах заснуть – по крайней мере пока. Помню, что ближе к рассвету какая-то миниатюрная женщина поднялась, чтобы произнести речь. Видом почти ребенок – серебристый силуэт на фоне тьмы. Вот что она сказала – голосом негромким, печальным, бестрепетным и безвременным:
– В славные дни нашей юности у нас не было иного выбора, кроме как отречься от красоты жизни. И как же это было тяжело и мучительно… Кто будет выкрикивать лозунги, если не мы, кто, если не мы, станет действовать… Пусть плечи наши и хрупки, пусть мы еще слишком молоды, чтобы умереть, но выбора нет: мы должны подать пример другим. Этого от нас требует история… демократию не построишь усилиями лишь немногих.
Я посмотрела на Налетчиков – все они уютно посапывали. Но рядом были и те, кто не спал и слушал, и по их лицам, как и по моему, струились слезы. Именно в этот момент я поняла, что выбора нет. Медленно, осторожно взяла белый лоскут и обернула его вокруг головы. Я прекрасно знала, что не отличаюсь смелостью. Но решила собрать волю в кулак. Потому что, если не соберу, жизнь лишится смысла. Такой вот силой наполняли всех нас те дни.
Иногда я проваливалась в сон, но ненадолго. Пробудилась окончательно – было около четырех утра. В темном небе еще сияли звезды. Я почувствовала, как чья-то ступня уперлась мне в бок. Кто-то пинал меня ногой!
Подняла глаза и увидела Аньну – выражение лица едва ли не свирепое. Она по очереди пнула – с той же безжалостностью – всех Налетчиков. Мы проснулись, заморгали.
– То есть вы все решили участвовать в этом безумии! – прошипела Аньна.
Мы, точно контуженные, не могли выговорить ни слова.
Она яростно вытаращилась на меня.
– Ты у нас вроде бы умная – и ты тоже в это ввязалась?
Она посмотрела на Цзинь Фэна.
– А ты? Тебе всегда было что сказать. А тут решил поддаться стадному инстинкту?
Она унижала его, а он нервно тискал в пальцах какой-то листок бумаги. Ярость ее достигла апогея.
– Это еще что за хрень? – рявкнула она.
Цзинь Фэн посмотрел на нее.
– Так, ничего, – ответил он.
– За дуру меня не держи. Ты у нас болтливый. И чего притих? Давай… рассказывай, что тут творится.
Он отвернулся, явно смутившись. И тем не менее заговорил.
– На всякий случай. На случай, если все пойдет не так, как мы надеемся. Мы все оставили…
– Что оставили?
– Оставили… распоряжения. Своим родным.
Я все увидела. Увидела, как переменилось лицо Макао, когда она поняла, что именно ей пытаются сказать. Я огляделась и разглядела то, чего раньше не замечала. У остальных Налетчиков – да и у многих других студентов – лежали под рукой одинаковые белые конвертики. Каждый из них написал завещание, каждый обратился с последним словом к родным, прекрасно понимая, что может умереть.
Лицо Аньны исказилось. По телу прошла дрожь.
– Идиоты, – обронила она. – Вы все – недоделанные идиоты.
Развернулась на каблуках и пошла прочь. На миг я вдруг усомнилась, приходила ли она вообще. Когда встало солнце, эпизод этот стал казаться мне сном.
Муки голода мы почувствовали только на следующий день. После полудня я вернулась домой.
