В ходе своего визита президент Горбачев должен был попасть в самый центр столицы, где его хотели принять с подобающим достоинством и почестями. Вместо этого Дэн и другие официальные лица встретили его в пекинском аэропорту. Горбачев даже не покинул взлетной полосы. Унижение Дэна было безмерно. Правительство предложило начать переговоры со студентами – тем самым окончательно признав наше существование. По всей площади прокатилось дружное «ура». Мы думали, что победили, было решено прекратить голодовку. Вот только мы не учли всю степень коварства этих дряхлых бюрократов, привыкших единолично распоряжаться властью, – мы не рассчитали, на что они способны, если их власть под угрозой.
У них в закулисье во всем случившемся обвинили Чжао Цзыяна, одного из самых «радикальных» министров. Премьер Ли Пэн вроде как согласился в ближайшие дни встретиться с нашими представителями. Но Дэн не собирался спускать нам с рук свое унижение.
Поэтому правительство тянуло время – в надежде, что мы просто выдохнемся. До определенной степени тактика их оказалась успешной. Мы продолжали удерживать площадь, а обещания со стороны государства медленно таяли при свете дня, и постепенно импульс, который набрала голодовка, начал таять. В руководстве студенческого движения назревал раскол. Зловоние мусора, скопившегося на площади, становилось все невыносимее – как и миазмы из переполненных переносных туалетов. А еще все мы ужасно устали. В распоряжении государства были миллиарды. У нас не было ничего, кроме наших убеждений.
И тогда несколько студентов факультета искусств провели шокирующую и одновременно воодушевляющую акцию. Народу на площади оставалось все меньше – на что власти и рассчитывали. И тут начал распространяться слух. Для студенческого движения это было обычным делом. Несмотря на свирепствование государственной цензуры, шепот передавался из уст в уста со стремительностью, какая и не снилась полицейской дубинке. А еще он часто оказывался эффективнее. Слухи по площади так и гуляли. Явно что-то назревало.
Тридцатого мая, глубокой ночью, в центр площади Тяньаньмэнь, уже относительно немноголюдной, выкатили какую-то конструкцию. Высотой десять с лишним метров, накрытую тканью. На следующий день все так и шептались, делясь слухами. Многие начали возвращаться на площадь. Силовики, неизменно маячившие по периметру, явно опешили. К нам подтягивались все новые люди. И вот, посреди дивного ясного дня, эта беззаконная конструкция явилась всем взорам.
Я присутствовала при том, как с нее снимали покров. Небо сияло так ярко, что все вокруг казалось белесым, будто в дымке, – так случается в летнюю жару, – и когда статую обнажили, выяснилось, что она тоже цвета белой сахарной пудры. Она была одновременно и величественна, и ошеломительна – крупная женская фигура, «богиня демократии»; в руке она держала факел и как бы шагала в сторону Ворот, устремив взор на гигантское настенное панно с изображением покойного диктатора Мао Цзэдуна. Статуя мерцала в белесой предполуденной мари, Мао же выглядел мелким, иссохшим, невыразительным – как и в тот день много лет назад, когда мне довелось увидеть в мавзолее его труп.
Разумеется, появление статуи стало откровенной провокацией в адрес властей – но действие это не сводилось к одному лишь вызову. Она как бы разрезала надвое ход истории: перед нами было воплощение новой эпохи, глядящей в глаза старой. Я видела выражения лиц тех, кто стоял со мной рядом, – многие, не скрываясь, плакали. Наверное, силовики могли бы отреагировать оперативно, подбежать, уронить статую, разбить на куски – но почти сразу же стало слишком поздно, потому что на площадь прибывали все новые студенты.
Видимо, именно это и подтолкнуло правительство к действию. Чиновники наконец-то сдержали свое обещание встретиться с нашими представителями. Разумеется, встреча вылилась в полный фарс. Представители студентов говорили пылко и гневно, чиновники смотрели на них с плохо скрытым отвращением и всем видом показывали, как им омерзительно находиться в одном помещении с такими людьми – подобное абсурдное чувство испытывают все представители бюрократической элиты, вынужденные оказаться лицом к лицу с теми, кого они якобы представляют. Так что все это было затеяно лишь для отвода глаз. Через тридцать лет всплыли доказательства того, что на тот момент уже было принято решение о введении военного положения. Могу себе представить Дэна и его любимчиков, привыкших властвовать безраздельно, – к этому моменту они уже бились в злобной истерике, за которой, возможно, стоял совершенно искренний страх.
Впрочем, и студенты не были совсем уж наивны. По площади поползли слухи о том, что к нам скоро применят силу. Теперь речь уже не шла только о местной полиции. Поговаривали, что в Пекин стягивают военных из других регионов. Второго июня правительство выступило с официальным заявлением. Было объявлено военное положение. Вводилось оно с десяти утра. И тогда студенты начали строить баррикады.
