Я хотела вернуться на площадь. Вот только с военным положением ввели и комендантский час. Из громкоговорителей у нас на площадке раздавались объявления, призывавшие граждан не покидать своих домов. Впервые на моей памяти папа с мамой не отходили от телевизора. Смотреть его приходили и соседи. Там, разумеется, показывали одну пропаганду, привычную ложь – диссиденты пытаются подорвать основы китайского государства, контрреволюционеры посягнули на коммунистическую систему. Наверное, мне помогло то, что много лет назад я читала Оруэлла: для меня все эти штампы – «диссиденты», «враги коммунизма», «контрреволюционеры» – давно потеряли весь свой запал, хотя их и произносили тоном, полным осуждения. Папа смотрел на экран телевизора с тихим сожалением и толикой печали. Мама гневно смотрела на меня всякий раз, когда мы встречались в коридоре, но при этом помалкивала. Раздался звук выстрела. Разбилось окно. Мама в безмолвной панике вытащила из буфета листы черной бумаги и устроила затемнение. В этом она была не одинока: ее примеру последовали многие соседи. Снизу раздавался шум – в дверь стучали полицейские, кого-то волокли прочь.
Я лежала в кровати и сквозь мглу смотрела в потолок. Понимала, что нужно идти на площадь. Вот только от страха болел живот. Я знала, что я трусиха. Я осталась ею и по сей день. Бездействовать было мучительно – я понимала, какие у меня обязательства перед студентами и моими друзьями. Они там, протестуют, осуществляют то, под чем подписалась и я, что ощущала самой глубинной частью души – хотя и не нашла бы слов, чтобы это описать. Возможно, нужное слово – «свобода». Свобода от. Свобода для. Затасканное слово. В нынешней Канаде это эпитафия либерализму, которую куда только ни ставят, механически и бездумно, – в разговоры, в рекламу. А вот тяга к свободе, которую мы ощущали в Китае в восемьдесят девятом году, была чем-то почти что нутряным. Она нас объединяла. Для нас не было ничего важнее.
И тем не менее я так и осталась лежать в постели и смотреть в потолок. Как же мне было страшно. Не хотелось рисковать жизнью. Я иногда злилась на отца и презирала мать, ощущала, как с каждым годом увеличивается дистанция между мною и братом. Но мысль о том, что я больше никогда их не увижу, была сродни чувству, когда ты подходишь к краю пропасти: голова кружится от страха сорваться вниз. Протесты продолжатся без меня. Я не могу внести в них никакого существенного вклада. В конце концов, я же не из числа лидеров. Даже не из числа видных активистов. Чему быть… того не миновать. Я поглубже зарылась в одеяло. Выходить в комендантский час неразумно.
Желудок продолжала крутить все та же боль. Не просто страх. Ощущение, что я – часть некоего целого, что взяла на себя определенные обязательства. Как я могу тут лежать в тепле и уюте? Я подумала про Налетчиков. Все они, кроме Аньны, остались с протестующими. Мы делали общее дело.
А, будь что будет.
Я выскользнула из дома.
И сразу же на меня накатил приступ привычной паники. Грудь сдавило. Легкие стиснула незримая рука. Не вдохнуть. Инстинктивно, на автомате я полезла на крышу нашего дома, протиснулась в старую покосившуюся чердачную дверь и вышла в холодную ночь – только чтобы подышать.
На крыше я не была довольно давно. Раньше приходила сюда с бабушкой стирать – на больших каменных плитах мы раскладывали белье, намыливали, обливали водой, полоскали, развешивали на веревке – их на крыше было много.
Меня встретила тишина. Я взглянула на город, увидела, что над соседним районом поднимается дым. Завыла сирена, потом звук оборвался. Опять тишина.
– Эй!
Я так и подпрыгнула, сердце заколотилось.
Ахнула, обернулась и увидела братишку.
– Ты, мелкий гаденыш! – накинулась я на него. – Напугал меня до смерти!
Он улыбнулся.
– Не такой уж я мелкий. Если хочешь знать, мы почти одного роста… и вообще, ты обычно так не обзываешься! Это нехорошее слово.
– Мне обычно не устраивают сердечные приступы. Ты меня ужасно напугал. Ты что вообще тут делаешь?
Он передернул плечами.
– Я не хотел тебя пугать. Просто иногда прихожу сюда.
– Зачем?
Цяо подрос, стал осмотрительнее, но ему еще случалось отвечать безыскусно и бездумно – я сразу же понимала, что он еще не до конца расстался с детством.
– По-по любила сюда забираться. Вот и я люблю.
Меня тронули его слова. Я тосковала по бабушке, потому что она очень много мною занималась. Была скалой, над которой вихрились все течения моей жизни. Но мне случалось забыть, что и для моего брата она была очень значимым человеком.
– Да, любила, – кивнула я.
Мы умолкли.
– А ты умрешь? – спросил он вдруг тоненьким голосом.
– Вряд ли. Надеюсь, что нет.
– Мама говорит, если ты и дальше будешь так себя вести, если будешь связываться с этими… протестами, это очень опасно и ты даже можешь умереть!
– Она тебе такое сказала?
Брат отвернулся. Не хотел, чтобы я видела, как он переживает.
– Нет, она это папе сказала. Но я все слышал. Я слышу куда больше, чем они думают.
Опять – ну совсем ребенок.
