Так что, когда двести тысяч военных маршем вошли в город, студенты и обыватели приветствовали их цветами, расспрашивали, разговаривали с ними и братались. Очень многие бойцы заразились жизнеутверждающей атмосферой протестов, в результате насильственный сценарий сделался невозможным. Помню, я была на площади, когда до нас дошли сведения, что приближение военных остановили «многочисленные граждане Пекина». Мы все закричали «ура». Много лет спустя выяснилось, что армию тогда раздирали бунты и противоречия, причем на всех уровнях. Командующий Тридцать восьмой армией – ее пекинской дивизией – напрямую отказался выполнять приказы.
В то же время протесты усиливались. Каждый день из провинции приходили поезда, набитые студентами – они пополняли наши ряды на площади Тяньаньмэнь. В Гонконге на улицы вышли шестьсот тысяч человек, чтобы выразить нам свою поддержку. Схожие протесты вспыхнули в Шанхае, Ухане, Чунцине, многих других регионах и городах. В Пекине свыше миллиона рабочих объявили забастовку, поддерживая требования студентов. Двадцать третьего мая на площадь прибыли отряды рабочих, выразив тем самым свою поддержку, показав, что они готовы пожертвовать жизнью – сами они себя называли «горожанами, готовыми к смерти». Это было невероятно трогательно. Наша решимость росла. Эта общечеловеческая драма была сдобрена и комедийными элементами. По всему городу появились плакаты – их развесили представители криминального мира. Плакаты гласили, что пекинские воры временно приостанавливают свою деятельность в знак солидарности со студентами!
Но пока народная власть продолжала наращивать силу, за кулисами происходили вещи куда более темные и тревожные. Раскол и мятежи в армии, волна протестов, охватившая всю страну, – правительство понимало, что точка невозврата совсем близко. Говоря словами самого Дэна – он произнес их на тайной встрече с восемью старейшинами Запретного города, – «партия и правительство столкнулись с судьбоносным кризисом». Раскол случился и в самом правительстве, все больше министров склонялись к тому, что следует разработать программу либерализации и удовлетворить некоторые из студенческих требований.
Но старый диктатор не собирался идти на компромиссы. Дряхлый, самовлюбленный, раскормленный долгими годами властных привилегий, Дэн искривил свои гнилые губы в презрительной улыбке, адресованной миллионам людей, которые перешли к действиям благодаря нашим протестам. Он тайно объединил между собой самых упертых партийцев и, попирая все положения конституции, начал политику репрессий: выискивал реформистов в правительстве, помещал под надзор полиции всех, кого в чем-то подозревал, сажал их под домашний арест. В результате ему удалось осуществить государственный переворот, создать своего рода диктатуру в диктатуре.
А вернув себе всю полноту власти, Дэн приступил к осуществлению куда более безжалостного и смертоносного плана массовых репрессий. Да, вся страна находилась в революционной ситуации, однако эпицентром революции оставался Пекин, а конкретнее – площадь Тяньаньмэнь. Для последнего гамбита Дэн стянул туда все свои силы. Армия раскололась, пекинские части отказывались применять силу к студентам. Дэн отправил в столицу войска из самых дальних провинций. Солдат поместили в огромные лагеря на окраинах столицы, где они были полностью изолированы от местного населения. Там на них систематично оказывалось идеологическое воздействие – их призывали сокрушить повстанцев раз и навсегда. Им твердили, что студенты – бунтовщики, они убивают военных и вынашивают план похищения главных партийных деятелей. Эта ядовитая ложь была вполне в духе и в тоне «патриотизма» Дэна и его «уважения» к населению, в верности которому он так часто клялся.
Когда третьего июня я пришла на площадь Тяньаньмэнь, ничего этого не знали ни я и никто другой. Подробности просочились из закрытых архивов в последующие десятилетия. Но, хотя мы понятия не имели о том, что происходит за закрытыми правительственными дверями, чутье быстро нам подсказало, что впереди новые и страшные репрессии. До нас дошли слухи о том, что с периферии присылают войска. Атмосфера на площади изменилась. Теперь здесь царило настроение сосредоточенности и страха; раньше мы дерзко и игриво приветствовали друг друга знаком V – виктория, теперь на его место пришел другой жест – сурово сжатый кулак. Ощущение размежевания между государством и народом, между ними и нами, никогда еще не было столь очевидным, никогда не казалось столь невыносимым. В каждом из нас бился зародыш страха, возникло фаталистическое предчувствие, пришло понимание, что события скоро достигнут апогея.
