Я сообразила, что это проспект Чанъаньцзе. Здания выглядели бледными и эфемерными, будто высеченными из лунных лучей, и поднимались так высоко, что увидеть последние этажи можно было, только запрокинув голову. Они нависали над нами точно великаны, а выше было черное небо, усеянное созвездиями: миллиарды серебряных точек, которые мерцали и перемигивались в непроглядной вечности.
Я почувствовала, как внутри у меня что-то сдвинулось. Еще несколько секунд назад я горько сожалела о том, что во все это ввязалась, и, появись у меня возможность по щелчку пальцев снова оказаться дома в постели, я бы ими обязательно щелкнула. Но в тот момент слезы навернулись на глаза, потому что раньше я не понимала, чего вообще мы пытаемся достичь этим странным бездумным странствием сквозь мглу и безмолвие, а тут у меня вдруг родилось четкое понимание нашей цели. Мы не случайно здесь сегодня оказались. Я повернулась к остальным и поняла, что они чувствуют то же самое, потому что на всех лицах сияли одинаковые робкие и зачарованные улыбки. Мы переглянулись – изнуренные, перепуганные, но преисполненные восторга. Никто не произнес ни слова.
Некоторое время мы шагали по широкому проспекту, держась у самых стен, где темнее. Как ни странно, первым все заметил Фань. Остановился. Резко повернул голову в сторону, потом закружился на месте, таким кособоким волчком.
И непрерывно хихикал.
– Фань, нужно идти дальше, – сказал Чжен мягко и ласково, хотя в глазах светилась настойчивость.
– Чжен, Чжен, слушай, слушай! – заверещал Фань, как будто запел песенку. А потом снова: – Чжен, Чжен, слушай, слушай!
Мы замерли. Он оказался прав. Что-то происходило. Рокот вдалеке, но теперь уже слышный всем.
Чжен повернулся к нам.
– Вот оно. Похоже, подъезжают. Это кортеж!
Звук сделался громче. Не знаю, что именно мы думали в тот момент, что собирались сделать. На миг величие происходящего полностью нас парализовало.
– Пригнитесь, прячьтесь! – скомандовал Чжен.
Мы попытались, к моменту подъезда кортежа, сделаться как можно меньше. Рокот усилился, загудел у нас в головах, однако вместо строя изящных черных лимузинов мы увидели целую армаду полицейских машин – выли сирены, мигал синий свет. Они неслись прямо на нас, визг тормозов, напор безжалостного света ослепил; тем не менее мы как-то умудрились вскочить и пуститься наутек. Добежали до ближайшей боковой улицы, помню крики и топот наших преследователей. Я ощущала, как перенапряженные легкие заполняют все тело, ощущала резкую боль от сбитого дыхания. Отступление наше стало паническим и хаотичным, кто-то бросился в одну сторону, кто-то в другую, я бежала за Цзинем, который немного меня опередил – силуэт его маячил сквозь ночь. Старалась не сбавлять ходу, но ледяной ужас сковывал движения. Кто-то мчался за мной следом, я слышала его дыхание, почти что ощущала его спиной. Сил почти не осталось, я стала притормаживать, накатило чувство беспомощности, колени подкосились.
Я споткнулась и поняла, что падаю, а в следующий миг будто налетел ветер, меня что-то подхватило, рывком оторвало от земли, с такой силой, что я, изнутри тела, услышала глухой хруст руки, вырванной из плечевого сустава. Внезапный рывок, его грубость сказали мне о том, что я травмирована, однако боль пришла не сразу, возможно, из-за шока и выброса адреналина в кровь. Я услышала впереди пронзительный визг и поняла, что Цзиня схватили тоже. Мужчина потащил меня обратно на проспект, к машинам, и тут нахлынула боль, какой я никогда еще не испытывала.
Я не кричала, а верещала, и не из протеста, а потому, что больше не могла сделать ничего. До того я и представить себе не могла, что боль бывает настолько сильной. Я привыкла к физическому воздействию – и мама, и бабушка таскали меня и иногда шлепали, – но это было куда хуже. Я умоляла своего мучителя остановиться, взывала к нему, но он тащил меня дальше. Кажется, я так и не увидела его лица, но сквозь боль ощущала на щеках его тепловатое дыхание – взрослое, кислое, запах несвежего кофе и чего-то мясного, подгнившего. Голова закружилась, меня вырвало, по коже поползла горячая жижа. Он швырнул меня в кузов машины.
Дальнейшее я помню фрагментарно. Помню, что свернулась калачиком на заднем сиденье, не помню, как описалась, но припоминаю теплую влагу между ног. Помню, как смотрела сквозь тьму в окно и видела, как мимо проносятся все те же здания, белые, незнакомые, высокие, – и до них как до луны. Помню, как кусала нижнюю губу, чувствуя, что боль – опаляющий жар в плече – никогда не схлынет, а ведь я не могу ее терпеть больше ни секунды. Покачивание машины – колеса подпрыгивали на расщелинах и ухабах – вибрацией отдавалось в теле, и каждый раз я дергалась, извиваясь на заднем сиденье, меня пронзала невыносимая боль. От боли и растерянности стало казаться, что я сейчас умру.
