На свое счастье, я на некоторое время потеряла сознание. Следующее воспоминание – белая комната, я на твердом и жестком стуле, помню, что пытаюсь рефлекторно нащупать ногами пол, но его там нет. Помню полное изнеможение, невозможную боль в плече. К этому моменту я вымоталась до предела. Была тьма, было тусклое свечение белой комнаты, а потом в ней оказался еще и Цзинь. Взгляд его казался пустым, но я поняла, что он плачет, потому что кожа у него на лице блестела. В комнате находилось два человека. Один – с маленькими черными глазками, и это все, что я помню. Сейчас, в моих мысленных образах, они лишь тени. Голос:
– Что вы там делали?
Цзинь молчал. Я попыталась поднять голову, но мне не хватило на это сил. Все та же пульсирующая боль в плече, все тот же груз, тянущий вниз, смягчающий потрясение от случившегося. Полное изнеможение. Я жалобно прохныкала:
– Пожалуйста. Мы просто вышли поиграть. Хотели поиграть в «Тинь-тинь помидор». Это такая игра. Вот и все…
Голос издалека. Все громче.
– Никакая это не игра. Ничто не игра. Кто это придумал? Кто придумал совершить контрреволюционное выступление? Бросить вызов духу государства, которое озаряет своим великодушным светом всех честных граждан? Кто стоит за этим дерзким актом антипатриотического саботажа?
Голос зазвучал громче, слова отдавались у меня в голове. Я осознала, что этот взрослый, этот силуэт в форме, кричит на меня, его горячая слюна попадала мне на лоб и на волосы, но я не понимала, что он говорит, – тон его голоса приводил меня в ужас.
– Кто это спланировал? – спросил он отрывисто.
Мне наконец удалось поднять голову. Я посмотрела на Цзиня, он на меня. Этот вопрос удалось понять нам обоим.
И тут с лица Цзиня вдруг исчезло всяческое выражение, темные глаза потускнели – но я поняла, что он меня видит, чутьем догадалась, что он принял решение. Вот так, сразу. Я совершенно не сомневалась: он сейчас скажет, что это я во всем виновата, это я все придумала. Что-то во мне еще хотело сопротивляться, но сочетание изнеможения, страха и боли привело к тому, что впервые за всю свою недолгую жизнь я ощутила искреннюю безнадежность. Неважно, пусть Цзинь обвинит меня во всем, скажет, что именно я придумала этот безумный, фантасмагорический план, который мы вместе привели в исполнение. Мне стало совершенно все равно.
Он еще раз посмотрел на меня тем же тусклым взглядом. А потом повернулся к мужчинам. Голос его был лишен выражения.
– Она тут ни при чем. Это я все придумал. И ее заставил присоединиться, обманом.
Я посмотрела на него. Лицо его утратило четкость. Что-то тянуло меня вверх, отрывало от пола. Я, кажется, закричала, но лицо Цзиня так и осталось пустым – тот же лаконичный, суровый, неподвижный взгляд. Я, кажется, закричала, когда меня выволокли из комнаты, а его оставили, чтобы вершить дальнейшее. Я, кажется, закричала. Но не могу сказать точно. Возможно, крик прозвучал только у меня в голове.
Снова провал во времени. И вот я уже жду в том же здании, но в другом помещении. Входят родители. Мама оживленно беседует со сменившимися охранниками. Одного из них я вроде бы помню. Он одутловатый и уже не такой страшный. Но лучше всего я запомнила выражение папиного лица. Его щеки были белее белого, ни кровинки. Он молчал, пока мама разглагольствовала. И вот меня передали родителям, и папа с мамой вывели меня из этого здания. Помню, что спросила у них про Цзиня, про то, что с ним теперь будет. Не знаю, ответили они или нет. Отчетливее всего помню свою уверенность, что Цзинь никогда уже не выйдет из этого страшного места. Что я бросила его наедине с этими людьми, могучими силуэтами, странными униформами. И в следующий раз я его увижу из окна своей спальни. Увижу дым, поднимающийся над печью Пекинской детской больницы, вот только на сей раз в дыму будут его черты.
Наверное, самым странным за эту ночь и за следующий день было то, как я провалилась в сон и как проснулась на следующее утро – разбудила меня боль в плече. И главный страх был не в том, что за мной могут прийти снова, и не в мысли, жив Цзинь или мертв; в тот момент меня одолевал более насущный страх: очень ли сильно сердятся родители? Я вспомнила папино лицо в полицейском участке – бледное как полотно; я успела приметить, что одно его запястье дрожит мелкой дрожью. Я знала, это говорит о том, что я, будучи ребенком, понять не могла, но что являлось неотменной реальностью. Думаю, это и было самым ужасным: папу вынудили предъявить миру некую часть себя, которую до того он тщательно прятал, – часть, которая не предназначалась для чужих глаз.
