Потянулись дни и недели, папа стал даже молчаливее обычного, и в его долгих провалах в молчание, в его остановившемся взгляде я читала обвинение и сожаление; я понимала – он сожалеет, что у него такая дочь. Но в день непосредственно после задержания я больше всего боялась маминой реакции. Ее затащили в официальное учреждение – это не только страшно ее напугало, но и стало ударом по ее социальному статусу, по представлению о том, что почтенные люди вроде нее не могут быть преступниками, что попасть в такую ситуацию унизительно. Я, понятное дело, ждала взрыва ярости.
Но на деле все оказалось иначе.
На следующее утро мама пришла ко мне в комнату. Едва раскрыв глаза, я вздрогнула, то ли от предчувствия пощечины, то ли от страшных воспоминаний о вчерашнем вечере. Но мамин голос звучал мягко. Она с серьезным выражением лица поманила меня – вставай. Двинулась в ванную, я поплелась следом.
А потом она сделала то, чего не делала уже много лет. Помогла мне раздеться. Ванна уже была наполнена. Я забралась в нее. Вода была чуть слишком горячей и испустила вздох, принимая мое тело. Кажется, никогда я еще не чувствовала себя такой хрупкой, однако прикосновение воды к телу стало чистым блаженством. Дрожь не унималась. Мама взялась за губку, действовала нежно, неспешно – и наконец добралась до того места, где рука крепится к плечу. Там темнела глубокая впадина – уродливая тень, впечатавшаяся в гладкую ткань моей плоти. Никогда еще тело мое не менялось вот так на моих глазах. Никогда я не чувствовала таких изменений и искажений. Пульсирующая боль не ушла, но мне было не отвести глаз. То, что со мною сотворили, меня едва ли не гипнотизировало.
Когда мамины пальцы, сжимавшие губку, отыскали это место у меня на коже, я почувствовала, как по всему тело прошло содрогание. Мама еще раз прикоснулась там губкой, потом осторожно отложила ее в сторону. Бросила на меня быстрый взгляд – и я увидела, что глаза у нее влажные. Потом она отвернулась и вышла.
Прошло несколько дней – и мои родные опять стали самими собой. Мама – язвительной и болтливой, она допрашивала меня, требовала, чтобы я выполняла свои обязанности; папа кивал, когда я входила в комнату, а потом шелестел газетой, а братишка строил смешные рожицы и озорно хихикал.
А вот я изменилась. Стояло лето, занятий в школе не было. Но, если мама пыталась отправить меня куда-то по делам – например, купить что-то в ближайшем магазине, – я тут же сжималась, а если она начинала настаивать, забивалась в угол, нагибала голову, закрывала глаза. После этого она бормотала что-то вроде «глупая упрямая девчонка», однако оставляла меня в покое, тогда как раньше наверняка выволокла бы из квартиры и заставила выполнять поручение.
В итоге на помощь мне пришла бабушка.
– Ты должна сделать для меня одну вещь, маленькая.
Я подняла глаза. Лицо ее было изрезано ущельями морщин, но ни глаза, ни проблеск улыбки не переменились.
– Что? – прошептала я через силу. Я, видимо, знала заранее, что она предложит выйти из квартиры.
– Пойдем со мной прогуляемся, совсем недалеко. И ненадолго. Вернемся – оглянуться не успеешь.
– Я не хочу.
– Это я знаю. Только такое вот дело, маленькая. Я не могу защитить тебя от мира. От всего, что с тобой в этом мире случится. И никто не может. Но, пока я с тобой рядом, не случится ничего плохого. Потому что я не позволю. Понимаешь?
Я посмотрела бабуле в лицо. На вид такая старая – и такая сильная. Захотелось заплакать, броситься ей в объятия. Захотелось убежать от нее, кажется, даже захотелось послать ее куда подальше.
Но вместо этого я почувствовала, что в глазах теплеет от слез. Отвернулась. Ощутила на плече ее руку. Почувствовала, как встаю на ноги. Она меня не тянула, но, кажется, поддерживала. Подвела меня к порогу квартиры, щелкнула замком, открыла дверь. Я шагнула наружу, вздрогнула от шума, который производили другие обитатели дома, тут же почувствовала бабушкину руку. Парочка соседей шутливо поприветствовала меня, но звуки сливались в абстрактную мешанину, и их покрывал стук моего сердца. В горле пересохло, трудно было дышать. А бабушкина рука, ласковая, но твердая, так и лежала у меня на плече.
Я шагнула в слепящий свет дня – солнце стояло высоко в небе, жгло глаза. Бабушка отвела меня туда, куда мы вместе ходили некоторое время назад, – через выжженную полянку в сарай-развалюху. Я уже знала, что меня ждет, но мне все равно было любопытно – меня, как и всех детей, завораживала близость животных. Я подошла ближе. Чувствовала, что бабушка стоит сзади и смотрит. Заметила какое-то движение в устроенном ею загончике, глаза привыкли к полумраку, я увидела прежнюю курочку: она сильно выросла и двигалась легко, больная нога ей больше не мешала, а желтый младенческий пушок сменялся пестрядью наступающей зрелости.
Я с удивлением посмотрела на бабушку.
– Как она выросла!
– Да. Я же тебе говорила. Ногу она сломала совсем маленькой. И выросла настоящим бойцом!
